Побег из Собибора - Ричард Рашке

Однажды он нашёл немецкую энциклопедию и стал искать главу о женских половых органах. Едва он добрался до нужного места, как Слепой Карл прошептал: «Вагнер идёт». Тойви бросил книгу в огонь и вскочил чтобы открыть дверь нацисту.　

«Спишь, пожарник?» — спросил Вагнер.　

Тойви не был уверен, заметил ли Вагнер виноватое выражение его лица или просто проверял его. Сказать «спал» означало смертный приговор, сказать «читал» могло быть не намного лучше.　

«Нет, господин обершарфюрер, — робко сказал он. — Я просто на секунду присел отдохнуть».　

Вагнер схватил стоявший около печи железный прут и вытолкнул Тойви во двор. Первый удар пришёлся ему по руке. Или быть забитым насмерть, или попытаться бежать. Тойви решил рискнуть и бросился за дом. Как раз в этот момент в административный корпус в центре лагеря II шёл обершарфюрер Бикман. Это был худощавый, хорошо выглядевший мужчина, одевавшийся всегда даже более аккуратно, чем большинство немцев. Но он не был таким садистом как Вагнер. Он выполнял свою работу, когда приходил новый транспорт, как и всякий хороший эсэсовец и нацист, мог даже бить евреев кнутом, но не показывал при этом никакого восторга.　

Вагнер остановил Бикмана, приказал Тойви нагнуться над бочкой с водой и вынул свой кнут. «Считай до двадцати пяти», — приказал он. Вагнер и Бикман хлестали его по очереди. Тойви понимал, что ему очень повезло, потому что Бикман не вкладывал в свой удар никакой силы.　

Потом Вагнер вытащил во двор Слепого Карла. «Нагнись!» — приказал он. Но Карл был так испуган видом свирепого нациста с кнутом, что продолжал стоять, открыв рот. В ярости нацист повалил его на землю лицом в песок, наступил ему ногой на голову и стал хлестать, даже не затрудняя себя считать удары.　

Здесь может случиться всё что угодно, подумал Тойви. Когда Вагнера охватывает бешенство, он непредсказуем. И когда он чувствует вкус крови…　

Тойви пересёк двор, забежал в швейную мастерскую, где евреи чинили второсортную одежду перед отправкой в Люблин, и спрятался под стол.　

«Пожарник!», — закричал на улице Вагнер, когда он устал избивать Слепого Карла. «Пожарник!» Тойви сжался в углу как пойманная мышь.　

«Уходи, — сказал ему старший портной. — Ты должен уйти или он убьёт меня. Пожалуйста, уходи». Тойви дождался, когда Вагнер повернулся к нему спиной и вышел на улицу.

«Да, господин обершарфюрер».　

«Куда ты бегал, пожарник?»　

Тойви уже был готов к ответу. «В санчасть».　

«Санчасть? Зачем?»　

«Помазать мою задницу тальком». Он погладил свои ягодицы, чтобы показать, что ему ещё больно. Бикман засмеялся и даже Вагнер улыбнулся. Они стегнули его ещё несколько раз и отпустили. «Через два дня здесь должно быть чисто», — сказал Вагнер перед уходом, указывая на кучу бумаг и ломаных чемоданов.　

Тойви сидел на куче мусора. Его трясло. Он выдержал тридцать ударов кнутом и у него было повреждено запястье, когда Вагнер ударил его железным прутом. Это был ещё один звонок, но Тойви знал, что быть «пожарником» — это самое безопасное, на что он мог рассчитывать. До тех пор пока в Собибор приходят поезда, у него всегда будет работа — сжигать ненужные бумаги, книги и ломаные чемоданы. А когда поезда перестанут приходить? Тогда в любом случае придёт конец.　

Работа у мусоросжигательной печи давала ещё одно преимущество. Сортировавшие одежду евреи часто с риском для жизни прятали найденные деньги и золото в том мусоре, который они отправляли Тойви. Основную часть бумажных денег Тойви сжигал, но оставлял всё же достаточно для того, чтобы вести торговлю с украинцами. В обмен на золото, которое он прятал в условленном месте около забора, они приносили ему водку и колбасу.　

Тойви не пил и не хотел есть домашнюю колбасу, которую украинцы брали у польских фермеров. Он всегда мог достать себе еду с транспортов, прибывающих из Голландии каждую пятницу. Эта игра со смертью казалась нелогичной, но для Тойви она имела глубокий смысл. Во-первых, он чувствовал, что этот риск не позволяет ему расслабляться и держит его всё время настороже. Во-вторых, она давала ему ощущение, что он сам, а не нацисты контролируют его жизнь, она давала ему чувство собственной силы, достоинства и даже какого-то равенства с охранниками. Разве они не торговали с ним? Он с ними, они с фермерами. Эта торговля была ещё одной причиной, чтобы жить и надеяться.　

*

В один из жарких летних дней в Собибор прибыл эшелон живых скелетов, одетых в полосатую форму узников. Это были евреи из концентрационного лагеря Майданек на окраине Люблина. Никто не знал, почему их привезли сюда, когда в Майданеке были свои газовые камеры для евреев, которые не могли больше работать, и почему нацисты держали их во дворе вместо того, чтобы сразу отправить в лагерь III, как они делали это всегда.　

В тот день после работы Шломо стоял у забора и наблюдал. Это был один из самых горьких дней за все шестнадцать месяцев его пребывания в Собиборе и если бы у него ещё оставались слёзы, он бы заплакал. Евреи Майданека лежали во дворе как живые матрацы. Они все были похожи друг на друга, эти скелеты. Нацисты даже не побеспокоились выделить для них охрану.

«Шломо», — прошептал кто-то по другую сторону забора.　

Ювелир стал внимательно смотреть вокруг, пытаясь разглядеть того, кто произнёс его имя. Откуда-то из глубины обтянутого жёлтой кожей черепа на него смотрели почти неподвижные глаза. «Это я, Майер, из Пулав».　

Двоюродный брат Шломо Майер когда-то был высокий сильный мужчина. Теперь на земле лежал сморщенный согнутый старик. Его лицо выражало такое отчаяние, что у Шломо перехватило дыхание. Жалость к измождённому родственнику заставила его солгать. «Не беспокойся, Майер, — стал он повторять ему слова эсэсовцев. — Скоро ты примешь душ, получишь новую одежду. Ты отдохнёшь и поешь. Потом будешь работать».　

Зачем говорить Майеру что через несколько часов он умрёт? Зачем говорить ему, какой конец его ждёт? Зачем наносить ещё один удар горькой правдой страдающему человеку?　

«Подожди, — сказал Шломо. — У меня для тебя кое-что есть». Он забрался в тайник, где хранил еду, и принёс большой засохший кусок хлеба. Он перебросил его через забор как можно ближе к кузену, но Майер был так слаб, что не мог до него дотянуться. Другие евреи набросились на хлеб как стая голодных крыс. Они стали драться, и крошки хлеба смешивались с песком.　

«У меня есть ещё один батон», — сказал Шломо. Вид дерущихся в грязи евреев сводил его с ума.　

Второй батон Шломо кинул ещё ближе к