Побег из Собибора - Ричард Рашке

Известия об отказе союзников помочь восставшим варшавским евреям и о провале Бермудской конференции застало Шмуля Зигельбойма в Лондоне. Как об этом просили Берман и Файнер, Карский встретился с лидером Бунда. Оба они хорошо знали, что такое фашизм. В 1940 году Зигельбойм тоже побывал в руках гестаповцев и на себе узнал технику их допросов, перед тем как ему чудом удалось бежать из Польши. «Почему они послали тебя? — возмутился он, увидев Карского. — Кто ты такой? Ты не еврей!»　

Когда Карский объяснил, как он стал курьером евреев варшавского гетто и что происходит там сейчас, Зигельбойм успокоился. Он сел в кресло, и не отрывая глаз от собеседника слушал его так, как будто боялся пропустить хоть одно слово. Когда Карский стал рассказывать ему о реакции союзных лидеров на просьбы Бермана и Файнера, Зигельбойм прервал его: «Не трать времени. Не рассказывай мне то, что я уже знаю. Я пришёл не для того чтобы узнать что делается здесь, а что делается там. Что они хотят там. Что они говорят там».　

«Хорошо, — ответил Карский. — Вот что они просили меня передать своим лидерам, находящимся сейчас в свободных странах: Пускай они пойдут во все самые важные американские и английские офисы и агентства. Скажи им, чтобы они не успокаивались до тех пор, пока не получат надёжных гарантий того, что найден верный путь для спасения евреев. Скажи им, чтобы они объявили голодовку и умирали медленной смертью на глазах у всего мира. Может быть, это встряхнёт совесть тех, кто может нам помочь».　

Зигельбойм воспринял эту просьбу в самом прямом смысле. 12 мая, когда солдаты генерала Струпа убили последних евреев варшавского гетто, он совершил самоубийство. В прощальном письме к своим друзьям и к миру он написал:　

«Я не могу молчать. Я не могу больше жить, когда исчезают остатки тех евреев, представителем которых я был. Мои друзья в варшавском гетто погибли с оружием в руках. Мне была не судьба умереть вместе с ними, но я принадлежу к ним и к их братским могилам… Возможно, моя смерть поможет добиться того, чего не смогла добиться моя жизнь и будут приняты какие-то конкретные меры для того, чтобы спасти хотя бы оставшихся несколько сот тысяч из трёх с половиной миллионов».　

Никаких мер не было принято, и, если союзники и были потрясены смертью Зигельбойма, они никак этого не показали.

Лето 1943 г.

Френцель поймал Тойви, когда он шёл из лагеря II в лагерь I с коробкой сардин в кармане. «Коротыш! Куда ты идёшь? Ко мне!» — рявкнул нацист. Френцель был в тот день в хорошем настроении, и он не собирался обыскивать его, отхлестать кнутом или убить, он только взял лежавшую на земле палку и один раз ударил мальчика. Тойви бросился бежать в барак. Он хорошо знал, что убегать от эсэсовца это верная смерть, но не видел другого выбора.　

В бараке он заметил Джозела. «Помоги мне», — взмолился он, забравшись на кровать и вжимаясь в стену, чтобы быть менее заметным. Через несколько секунд вошёл Френцель. «Тебе очень больно?» — спросил он Тойви, и в его голосе звучала даже забота, как будто он сожалел о том, что огрел мальчика тяжёлой палкой. «Да», — ответил Тойви, с ужасом ожидая, что сейчас будет делать этот зверь. «Ладно, коротыш, отдыхай, потом возвращайся на работу».　

Впервые с тех пор как Френцель на селекции выбрал его быть своим слугой (он ни разу не чистил ему сапоги), Тойви почувствовал, насколько близко он был к своей смерти. Он начал серьёзно думать о побеге. Как и многие другие узники, он мечтал об этом в течение дня, побег снился ему по ночам, и он часто разговаривал об этом за бараками с двумя голландскими девочками.　

Тойви обратил внимание, что каждое утро колонна узников из сорока мужчин проходила в заросший лесом угол лагеря. (Узники называли его Северным лагерем). Когда-то это была часть соснового леса, и, когда нацисты строили Собибор, они огородили её забором из колючей проволоки чтобы исключить возможность побега. Украинцы здесь появлялись редко, и Тойви считал, что если убегать днём, это было бы самым подходящим местом. Однажды он присоединился к этой колонне. Поезда из Голландии не приходили уже вторую пятницу, порядок несколько нарушился, и никто в лагере II не заметил его отсутствия.　

Тойви нашёл для себя новую стратегию выживания. Он давно заметил особую страсть немцев к чистоте и порядку. Они любили называть узников «грязные евреи». Действительно, большинство польских евреев, прибывающих в товарных вагонах, были одеты в лохмотья и покрыты вшами, поскольку было невозможно держать себя в чистоте в страшных антисанитарных условиях гетто. Для нацистов, как считал Тойви, аккуратность и чистота была мерой человеческого достоинства. Не станут ли они лучше относиться к нему, если увидят, что он так же внимательно относится к своему внешнему виду, как и они?　

Он стал регулярно чистить свои ботинки и даже менял их на новые при малейшем признаке износа. Он очень хорошо умывался, причёсывался и приносил еду парикмахеру, чтобы тот его подстригал. Как юноша, собирающийся на первое свидание, на сортировке он выбирал для себя самую хорошую одежду и смотрел за тем, чтобы она на нём хорошо сидела. И он научился ходить так, чтобы при его маленьком росте казаться выше, подбородок вверх, спина прямая.　

Нацисты собирались превратить Северный лагерь в оружейную фабрику. По плану здесь должны были быть построены подземные склады, куда собирались свозить захваченное в России оружие, и бараки, где жили бы работающие на фабрике узники. Склады были уже готовы, бараки строились. Идея с оружием так захватила Гиммлера, что он даже предложил генералу СС Освальду Паулю, директору всей системы лагерей, превратить Собибор из лагеря смерти в лагерь по ремонту русского оружия. Пауль обсудил эту идею с группенфюрером Глобочником и доложил шефу СС: «Ваше предложение превратить Собибор в арсенал отремонтированного оружия может быть осуществлено и без остановки газовых камер. Мы можем продолжать заниматься Окончательным Решением».　

Гиммлер согласился, и летом работы в Северном лагере начались с удвоенной скоростью. Когда Тойви присоединился к этой рабочей бригаде, она валила деревья, чтобы освободить место для будущих бараков,