Между вызовом и тишиной. Что происходит с теми, кто вызывает скорую, и с теми, кто к ним мчится - Дмитрий Болтунов

– Ладно, ладно, не испепеляй меня. Скоро врач придет – на нем будешь практиковать взгляд василиска.

В ответ я только откинулся на подушку и закрыл глаза. Почувствовал, как игла кольнула кожу, и шелест крови в пробирке унес меня в объятия Морфея.

Нормального разговора с доктором не получилось.

– А вы всегда так выглядели? – поинтересовался он, ощупывая мне лицо. Поскольку говорить было тяжело, я молча показал свою недавнюю фотографию. – И правда, отек. Хм. Любопытно. Вам надо поставить еще одну капельницу.

На мое немое удивление врач лишь пожал плечами и пояснил:

– Калий и магний нужны для скорейшего восстановления и поддержания сердца.

Нет, я понимаю, что у кардиохирурга[2] только одно на уме, но…

– Вы уверены? – я не удержался от сарказма. – Вас правда не смущает вот это? – руками обозначил контур своего лица.

– На электролиты не может быть аллергической реакции.

Мои брови удивленно поползли вверх. «Ну конечно, на электролиты не может. А на консерванты очень даже может!» – я чувствовал, как начинаю закипать.

А с чего меня так разнесло?

Разумеется, после повторной капельницы отек не уменьшился, а стал ровно в два раза больше. Единственное, что мне оставалось делать – жаловаться своим учителям из колледжа. Я был удивлен, когда со мной связались, поинтересовались состоянием и предложили помощь.

«Заберите меня отсюда!» – чуть было не ляпнул я, но сам понимал: это было невозможно. Оставалось ждать, чем закончатся «эксперименты». Но такая поддержка со стороны колледжа знатно подняла боевой дух и не дала окончательно утонуть в самосожалении и унынии.

Как потом выяснилось, на гормоны у меня тоже оказалась аллергия. И на адреналин. В общем, в случае чего, оказание помощи в реанимации меня скорее убьет, чем поможет.

Дни тянулись. Врач пытался вылечить меня от отека Квинке. Я смотрел сериалы, рисовал, разговаривал по телефону с учителями и близкими и ждал выписки домой. Все при деле. Кто же знал, что все самое интересное начнется, когда я буду дома?

А дома меня ждали не только жена и уют, но и синуситы. Гной лился разве что не из ушей. Иногда казалось, что мозг расплавился и тоже превратился в гной. Голова раскалывалась, координация ушла в закат, антибиотики лились рекой. Шесть долгих недель я сражался со всем этим. Я, честно говоря, до сих пор не знаю: отсутствие обоняния – это последствия ковида или синусита.

* * *

– Ну вот как-то так, – закончил я, застегивая комбинезон.

– Не повезло, – пробормотала Кристина. – Меня пронесло. Не болела.

Мы еще не знали, что впереди нас ждет шестичасовая очередь в больницу с пациентом с очень низкой сатурацией…

– Тринадцатая бригада у больницы, свободна.

– Сейчас, подождите, – сонно ответила диспетчер. Повисла небольшая пауза. – Езжайте домой[3].

Настроение приподнялось: даже странно, время – два часа ночи, а нас уже домой отпускают.

– Хотя нет, – уже бодрее произнесла диспетчер. Настроение снова упало.

– Аритмия.

– Внезапно. Р – разнообразие, – сегодня мы весь день ездили по «поднявшимся давлениям».

Чего только не было!

– Мы тоже умеем удивлять, – устало отозвалась диспетчер, – записывайте адрес.

Дверь нам открыла весьма бойкая старушка с военной выправкой. Мне на секунду стало стыдно, что, будучи моложе ее почти на век, я смахиваю на знак вопроса. Но, честно говоря, слишком устал для испытывания стыда по этому поводу.

– Что беспокоит? – стандартный вопрос.

Я накинул электроды на сухонькое тело и начал снимать ЭКГ. Зеленые зубцы на экране, а затем на розовой ленте выдавали абсолютно нормальные комплексы. Ритмичные и возмутительно здоровые. Даже у меня таких нет.

– Ой, беспокоят меня волны. Знаете, они так накатывают, вот здесь в груди тесно становится! – бабуля, Алевтина Павловна, скрестила руки. – И вдохнуть поглубже хочется!

– Вы руками не двигайте! – кардиограф выдал на экране цунами и еще долго приходил в себя после эффектного жеста Алевтины Павловна.

– А, да, хорошо, – бабулька легла по стойке смирно.

– Одевайтесь. Давайте давление измерим, – на ее худой руке манжета никак не хотела застегиваться: крепления оказались слишком сильно разнесены, и пришлось проявить сноровку для ее фиксации.

Привычно заработала груша тонометра, в ушах застучали удары сердечных тонов. А стрелка все продолжала ползти вверх. Двести, двести десять, двести двадцать… Все выше и выше. Сонливость уходила вместе с цифрами. Когда стрелка добралась до трехсот, я невольно крякнул: больше качать было некуда – на циферблате не осталось цифр. А тоны были все так же звучны и не думали исчезать. Давление восьмидесятичетырехлетней старушки было больше трехсот. А она ходила, что-то рассказывала, изображала бурную деятельность и не была похожа на страдающего гипертоника.

Может быть, это у меня галлюцинация? Или тонометр бесстыдно врет? А может, я разучился измерять давление?

– Света… – Я замялся. – Что-то у меня забарахлило, можешь сама измерить давление?

За что я люблю своего врача – она (во всяком случае, пока) не бесилась и не раздражалась от моих косяков. Потом еще объяснит, почему не получилось или пошло не так.

Она молча взяла тонометр, поставила фонендоскоп и начала нагнетать воздух. Пока измеряла, я решил собрать таблетки для снятия криза.

К*** – 25 миллиграмм, м*** – 0,2 миллиграмма… На случай, если к*** не поможет. Так, что там еще? М***…

– Дима, на какой цифре у тебя начались галлюцинации?

– Хм. На трехстах.

Света кивнула и вынула из ушей оливы фонендоскопа.

– Тогда у нас с тобой коллективные глюки. Давай попробуем с к***…

Света на секунду задумалась.

– 50 миллиграмм.

В течение часа мы перепробовали все, что было в запасе. Но лучшим нашим результатом стало двести десять на сто десять. Алевтина Пална была бодра, весела и никаких признаков зашкаливающих цифр вовсе не демонстрировала.

– Вот, помню, когда к нам пришли немцы…

– Не сгибайте, пожалуйста, руку, – в ход пошла тяжелая артиллерия. Если уж э*** ее не возьмет… Это было что-то немыслимое. Нам оставалось только ждать, а старушка тем временем делилась с нами своей историей.

– Да, конечно… Ну, когда немцы пришли – это случилось очень быстро, – они же нам все самолеты сразу разбомбили… Отца убили через два дня после начала войны. Он у меня летчиком был. На бомбардировщике летал. Мама так говорила… И будущий муж, Коленька, – вот, видите фотографию, красивый какой, выправка какая! – тоже в авиации служил. Но на истребителе. Он