Час сердца. Терапия «здесь и сейчас» - Бенджамин Ялом
Подход «здесь и сейчас» в значительной степени антиисторичен; под этим я подразумеваю, что он не слишком полагается на личные истории пациентов. Вместо того чтобы тратить значительное количество времени на изучение предыстории пациента – времени, которого у меня не было на этих единоразовых консультациях, – я сосредотачиваюсь на настоящем, внимательно отслеживая все, что пациенты произносят, а также каждый их жест, включая те слова, что они не высказали, и жесты, которые они не дали себе проявить. Я был уверен, что такой подход позволит нам быстро приступить к серьезной работе. Большим преимуществом было и то, что это прекрасно сочеталось с ограниченными возможностями моего слабеющего разума: вспоминать прошлое становилось все сложнее, а удерживать в голове множество подробностей о каждом пациенте было выше моих сил. Но присутствовать здесь и сейчас – с этим я справлялся прекрасно.
Второе, что работало на меня, – почти все люди, обратившиеся за разовой консультацией, были в какой‐то степени знакомы со мной заранее. За шесть десятилетий я написал множество книг, в том числе авторитетные учебники для студентов‐психотерапевтов, философские романы и сборники рассказов, подобные этому, цель которых – прояснить процесс терапии. Благодаря этому мне посчастливилось стать хорошо известной фигурой в данной области, и большинство людей, до сих пор обращавшихся за консультациями, упоминали, что прочитали хотя бы одну из моих книг. Из большинства электронных писем было ясно, что они считают меня носителем некоторой мудрости и значительных способностей. Я отнесся к этому с большим скепсисом, зная, что все мы порой ищем опоры у седовласых старейшин. На самом деле некий тихий голосок внутри меня, подростковый и бунтарский, хотел крикнуть: «Я еще не настолько стар!» – и отменить все это предприятие. Но по большей части я был готов играть роль гуру, сидящего на вершине горы, понимая, что, возможно, смогу использовать ту мудрость, которой меня наделили люди, и использовать ее силу, чтобы помочь им измениться.
—
Вот таково было мое душевное состояние, когда я устроился в кресле в своем кабинете и открыл Zoom, чтобы поговорить с Барбарой, пятидесятилетней школьной учительницей из Орегона, страдавшей от глубокой депрессии. Мы поприветствовали друг друга, и я объяснил, что смогу поработать с ней только один раз, как было указано в моем посте, и что надеюсь быть максимально полезным. Было очень странно говорить все это, но я полагал, что тем самым закладывал основу нашего взаимодействия как для себя, так и для нее. Она кивнула, а затем изложила свою трагическую историю. Два года назад, около десяти часов вечера в четверг, она открыла холодильник и заметила, что от большого вишневого пирога, который она испекла, почти ничего не осталось. Она планировала подать его на следующий вечер близким друзьям, которые собирались прийти к ней на ужин, но теперь от него уцелела лишь тонкая верхняя корочка, из которой сочилась темно‐красная начинка.
Что случилось с пирогом? Никакой тайны в этом не было: без сомнения, Фрэнк, ее муж, его съел. Это случалось не в первый раз.
«Вот гнусный обжора!» – воскликнула она, заливаясь слезами. Печальная судьба вишневого пирога переполнила чашу ее терпения. На следующий день ей нужно было работать до 17:30, то есть закончить всего за час до прихода гостей. У нее едва хватало времени, чтобы одеться и накрыть на стол, не говоря уже о том, чтобы испечь еще один пирог. Какое неуважение!
Переполненная гневом, она поднялась наверх и набросилась на мужа, уже лежавшего в постели. Они ругались минут десять. Страсти накалились до предела. Он сказал ей, что всегда был главной опорой в семье (неправда! – возразила она) и что он имеет право съесть любой пирог, который ему, черт возьми, понравится. Она ответила, что он жирный боров и что скоро обожрется до смерти.
Фрэнк велел ей спать на диване и вытолкал ее из спальни, захлопнув и заперев за ней дверь.
«Отлично, – крикнула она. – Меньше всего на свете я хотела бы спать со свиньей».
На следующее утро ответом на ее настойчивый стук в дверь спальни и громкие крики было гробовое молчание. Наконец, когда она и две дочери ворвались в комнату, они увидели ее мужа неподвижно лежащим в постели. Они вызвали скорую помощь, и прибывшие медики заявили, что Фрэнк был мертв уже несколько часов. Когда прибыли полицейские, они оцепили дом и обыскали каждую комнату. Барбару и ее дочерей долго допрашивали – очевидно, полиция рассматривала возможность преступления и даже считала, что пирог мог быть его орудием.
—
«Какой ужас, – сказал я. – А теперь скажите мне, насколько вы оправились после смерти вашего мужа?»
«Я бы сказала, ноль, – ответила Барбара. – Совершенно не оправилась. Совсем. Кажется, что становится даже хуже. У меня все время слезы, и теперь я – тот человек, который не может перестать есть. Я набрала почти тридцать килограммов. Недавно ходила к местному психиатру, и он сказал, что в некотором роде я отождествляю себя со своим мужем. Ну что это за помощь? У меня начались ужасные проблемы с кожей, все время чешусь. Я почти не могу заснуть, а когда проваливаюсь в сон, мне все время видится Фрэнк. Когда через месяц мои дочери уедут в колледж, я буду питаться в ресторанах одна‐одинешенька и люди будут смотреть на меня и, уверена, жалеть приземистую толстуху, поглощающую еду в полном одиночестве».
Она шумно перевела дыхание, возможно сдерживая слезы.
«Вот и все, доктор Ялом, я вам все рассказала как на духу. Не знаю, что еще добавить».
Она откинулась на спинку стула.
«Знаете, Барбара, я много работал с женщинами, которые потеряли своих мужей, и ваш рассказ о том, что вы переживаете, мне знаком. Позвольте задать вам один вопрос. Вы сказали, что ваш муж умер более двух лет назад. Можете ли вы сравнить свое состояние сейчас с тем, что было год назад? Оно отличается? Стало ли оно менее болезненным?»
«Нет. Как раз наоборот. И это меня мучает; я думаю о
Ознакомительная версия. Доступно 14 из 71 стр.