34 пациента. От младенчества до глубокой старости: какие опасности поджидают на каждом из этих этапов - Том Темплтон

Его застенчивая улыбка становится шире, и он выглядит довольным собой.

— Да, они спорят друг с другом, — добавляет он. — Своим вниманием они превратили мою жизнь в кошмар. Они очень-очень красивая семья. Все четыре сестры прекрасны. Мне кажется, что Учительница самая красивая.

Внезапно на лице Дмитрия появляется обеспокоенное выражение.

— Нет! — вскрикивает он. — Нет!

Он внимательно смотрит на другой конец комнаты, словно слушая кого-то другого. Через минуту его лицо расслабляется, и он смотрит на меня.

— Дама не согласна, — говорит он, робко улыбаясь. — Она всегда так упорно боролась за мое внимание.

Я смотрю на этого маленького и безобидного на вид мужчину с причудливым набором персонажей в голове.

— Как ее зовут? — спрашиваю я.

— Кого?

— Даму.

— Я не знаю, — отвечает он.

— А Инженера, Учительницу и Стоматолога?

— Не знаю.

— Не знаете?

— Имена не имеют значения, — говорит он тихо.

Дмитрий не работал с тех пор, как ушел из отеля двадцать лет назад. Он читает книги, смотрит телевизор и слушает какофонию в своей голове. Пять раз в неделю он ходит в порт, надеясь встретить Даму.

— Вы все еще женаты? — спрашиваю я.

— Да, — отвечает он. — Я все еще женат на Мэри. Она осталась со мной. Мы больше не танцуем, однако.

Он смотрит на море из окна. На его лице возникает полуулыбка.

— Ее раздражает, что я хожу в порт. Она все время говорит мне найти хобби и чем-то занять свое время.

— Но вы все равно ходите.

— Это моя жизнь, — говорит Дмитрий.

— У вас есть дети? — спрашиваю я.

— Мэри хотела детей, но мы не могли их иметь, потому что Дама не разрешала.

— Как она помешала вам иметь детей?

— Ну, она мешала нам… в постели, — говорит он, смущенно глядя на меня.

— Ясно, — отвечаю я.

— Она все еще это делает, — продолжает Дмитрий тихо, словно говоря сам с собой. — Я не могу даже обнимать свою жену.

— А вы хотели детей? — спрашиваю я.

Его лицо искажает гримаса боли, но затем она исчезает.

— Это сделало бы мою жену счастливой, — говорит он, — а я многим ей обязан.

Я думаю о Мэри, женщине из плоти и крови, которая несколько десятилетий живет с невидимой соперницей, так много отнявшей у нее.

— Что обо всем этом думает Мэри? — интересуюсь я.

— Она очень понимающая, — отвечает он. — Раньше она ходила со мной к врачу, но…

Он замолкает и громко сглатывает, а затем восстанавливает самообладание.

— Больше она этого не делает, — говорит он. — Она говорит, что ее это слишком расстраивает.

* * *

Мы сидим молча, Дмитрий смотрит в окно. Я смотрю на этого нежного щеголеватого мужчину, страдающего болезнью, известной скорее своими громкими причудливыми вспышками, чем тихим неумолимым лишением возможностей и окрашиванием жизни ложным смыслом. Были ли эти заблуждения проклятием, формой защиты или и тем и другим? Как далеко на самом деле уехал мальчик из сибирской деревни?

За окном солнце ненадолго выходит из-за туч, и море озаряется светом.

Я обязан задать следующий вопрос, но он заставляет меня чувствовать себя неловко.

— Считаете ли вы, что Дама — проявление заболевания? Проявление шизофрении? — спрашиваю я.

Он смотрит на меня с любопытством и долгое время обдумывает ответ.

— Она вызвала это заболевание, — говорит он. — Но она настоящая.

— Настоящая — как настоящий человек?

Он вопросительно смотрит на меня.

— Да, она настоящий человек.

Мне кажется это неуважительным, но я продолжаю.

— Она сидит где-то в России за компьютером?

— Да, так и есть.

— Вы понимаете, что человеку вроде меня кажется крайне маловероятным, что реальная женщина сидит где-то и контролирует вас с помощью какой-то невероятной технологии? Мне кажется, что Дама и ее сестры — это проявление заболевания.

Дмитрий терпеливо смотрит на меня, как учитель на отстающего ученика.

— Разумеется, я это понимаю. Люди говорят мне об этом уже много лет. Вы и не должны это понимать. Она все так устроила. Она гораздо могущественнее, чем вы, врачи.

Он замолкает и опускает глаза. Мне кажется, что все это сильно его утомило.

Мы некоторое время сидим в кабинете. В высокое окно видно, как ветер гонит волны по поверхности кофейного моря, перевернутого мира, где практически все происходит вне поля зрения.

— Мне кажется, что Дама — это определяющая черта вашей жизни.

Дмитрий задумался.

— Возможно, вы правы, — говорит он, а затем пристально смотрит на меня. — Она знает меня лучше, чем кто-либо, и она выбрала меня.

— Скажите мне еще раз, зачем вы ходите в порт?

Дмитрий отворачивается и смотрит в окно на бурлящее коричневое море.

— Я хочу увидеть ее, — говорит он.

На пожилой женщине, лежащей в спартанской кабинке отделения неотложной помощи, толстая жемчужная нить и твидовый костюм. У нее пухлое румяное асимметричное лицо, одна половина которого опускается вниз, как у бассет-хаунда, а вторая остается подтянутой. Когда она улыбается, приподнимается только подтянутая половина лица, из-за чего ее рот искривляется в форме буквы S.

Я прошу ее поднять брови. Пушистые и белые, они взлетают к линии роста волос, лоб при этом комично морщится. Это значит, что у нее инсульт, а не паралич лицевого нерва, и время имеет первостепенное значение.

— Когда ваше лицо провисло? — спрашиваю я.

Если она ответит, что в течение последних четырех с половиной часов, мы незамедлительно направим ее на компьютерную томографию головы.

— О, Чарльз, — говорит она хрипловато и слегка невнятно из-за частичного паралича лица, — когда я начала так ужасно выглядеть?

Пожилой мужчина в твидовом костюме, вежливо присевший на край койки, обдумывает ответ. На нем шелковый галстук и лаковые туфли. Он опирается на трость и держит спину прямо.

— О, я не знаю, Сесиль. Позвольте мне подумать. Возможно, все началось, когда она ела палтуса.

— Нет-нет, Чарльз, — говорит она. — Я не осилила палтуса, а жаль: он выглядел чудесно.

— Вам не нужно быть настолько точным, — обращаюсь я к Чарльзу. — Только скажите, до полудня или после?

— Хорошо, доктор, — отвечает она послушно. — Хорошо.

Она снова хмурится, и мое внимание опять привлекают ее пушистые брови. Они нормально функционируют, и это напоминает мне о том, с чем мы имеем дело.

— До полудня или после? — спрашиваю я, поторапливая ее.

Ее