Побег из Собибора - Ричард Рашке

Берлинец умер к утру. На перекличке, сделав серьёзное и печальное лицо, Поржецкий доложил Френцелю: «Господин обершарфюрер, оберкапо всё ещё болен. Он едва двигается».　

Нацист не выразил сочувствия. «Отправьте этот кусок дерьма в лагерь III», — приказал он. Мундек, Бунио и Поржецкий пошли в барак. Они завернули Берлинца в его одеяло и отнесли в вагонетку.

3–7 октября 1943 г.

Её звали Люка. Она была немецкой еврейкой, но большинство узников считало её голландкой, потому что её привезли на поезде из Голландии. Ей было восемнадцать, короткие каштановые волосы, спокойная и не болтливая. Печерский запомнил её с первого вечера в женском бараке. Он выделил её не только потому что она была красивая, а потому что увидел в ней уверенность и способность за себя постоять. Это было отличное прикрытие. Все будут завидовать Печерскому, потому что у Люки не было любовника, хотя многие мужчины пытались добиться её расположения.　

Вначале Соломон был у них переводчиком. Поскольку все знали, что Политрук не говорит и не понимает идиш, ни у кого не вызывало подозрения, что они проводят время втроём в женском бараке или во дворе. Постепенно они научились объясняться друг с другом на примитивном немецком, сопровождая его жестами и знаками.　

Саша и Люка встречались каждый вечер в женском бараке или сидели рядом на скамейке. Соломон общался с другими членами Организации, периодически подходя к Саше, как будто для того чтобы помочь ему, а на деле передавал ему новую информацию. Выслушав, Саша отсылал его обратно, чтобы передать своё мнение и узнать дополнительные детали. Люка не понимала о чём они говорят, но ей казалось естественным, что у Саши есть такой близкий заботливый друг. И кроме того ей нравился худощавый варшавский еврей с таким добрым и понятным голосом.　

Печерский узнал, где были зарыты в землю мины и из их описания понял, что его предположение было верным. Это были противотанковые мины, у которых взрывная волна шла вверх, а не в стороны. Это было преимуществом. Если бы кто-нибудь наступил на такую мину, совсем не обязательно, чтобы она уничтожила всех в радиусе тридцати метров. Саша понимал, что мины были большой, но всё-таки разрешимой проблемой. Кроме того он надеялся, что немцы не заминировали пространство прямо за своими бараками. В случае, если бы партизаны напали на лагерь и мины стали бы рваться, их осколки могли пройти через стены офицерских домиков и едва ли немцы пошли бы на такой риск.　

«Узнай, что делают евреи в сапожной и портняжной мастерских. Кто наблюдает за их работой, как часто приходят туда немцы», — сказал Печерский Лейтману. Соломон вернулся через полчаса. «Во главе мастерских стоят члены Организации, — сказал он. — Немцы и украинцы заказывают обувь, формы, туфли для своих жён. Они заходят, чтобы мастера сняли размеры и для примерок. Никто не приходит туда регулярно. Иногда заскакивают Вагнер и Френцель».

Соломон узнал также, что в лагере II немцы и украинцы часто заходят на склады, особенно после прибытия нового транспорта — поискать хорошую одежду, сувениры или вещи для продажи. Он рассказал Саше, как собираются и хранятся ценности в Административном корпусе. «Немцы жадные, — сказал Соломон. — На этом тоже можно сыграть».　

Печерский анализировал всю получаемую информацию. Она открывала для него новые возможности. Идеи теснились в его голове. «Узнай, какая у немцев отпускная система. Как часто и как надолго их отпускают из лагеря. Узнай всё, что можно». Печерский понимал, что детальное знание распорядка жизни лагеря будет жизненно важным для успешного побега. Если бы он мог предугадать момент, когда немцы будут не столь внимательны как обычно, у евреев были бы лучшие шансы.　

Саша осмотрел двор. Всё вокруг шло как по часам, так же ровно как вся нацистская машина смерти. Соломон разговаривал с узниками, переходя от одной группы к другой. Планирование побега было единственной заботой Саши за последние две недели. Оно давало ему надежду, оно помогало ему пережить неопределённость, страх и тяжёлую работу. А теперь появилась ещё и Люка, изящная и красивая, в этом жутком, жестоком мире Собибора. В нём росло чувство к ней, и ему уже начинала не нравиться ложность и обманчивость их отношений.　

Но он не мог позволить себе сказать ей правду и дать волю эмоциям. Они не могли стать любовниками, неважно как бы сильно он не хотел её. Он уже очень давно не был с женщиной, и вся энергия нужна была ему для побега. Жизнь шестисот мужчин и женщин зависела от него. И, чтобы сконцентрироваться на этой задаче, он должен быть свободным — умственно, физически и эмоционально.　

«Сколько тебе лет, Люка?», — спросил как-то вечером Саша. Они сидели на досках около женского барака. Она курила сигарету, которую ей дала голландка, сортировавшая одежду в лагере II. Сама Люка тоже работала в этом лагере. Она ухаживала за сотней ангорских кроликов, кормила их салатом и чистила их клетки. Кролики принадлежали Френцелю, и он беспокоился и следил за ними, как рачительный фермер.　

«Восемнадцать», — ответила она.　

«А мне тридцать четыре, — сказал Саша. — Я почти гожусь тебе в отцы. И ты должна слушаться меня как отца». Его чувства к ней были смешанными. Он хотел её и в то же время смотрел на неё как на свою дочь. Он хотел защитить её. Он планировал побег не только для Соломона, Бориса, Калимали и Фельдгендлера. Побег был и для Люки.　

«Хорошо, — покорно сказала она и кивнула головой. Ей уже нравился этот вежливый, но строгий русский. — Я буду тебя слушаться».　

«Тогда брось курить». Несуразность этого требования удивила её. Он сидел во дворе, окружённом колючей проволокой и сторожевыми вышками, вокруг были пулемёты, кнуты и запах смерти, а он беспокоился о её здоровье.　

«Я не могу, — сказала она. — Нервы».　

«Ерунда, а не нервы. Это просто плохая привычка».　

«Пожалуйста, Саша, не говори так. Ты знаешь, где я работаю. С кроликами. А через щели в заборе я вижу голых мужчин и женщин, даже детей, как их ведут в лагерь III. Я смотрю на них и меня начинает трясти как в лихорадке. Я не могу отвернуться. Я не могу закрыть глаза. Иногда они начинают кричать «Куда они ведут нас?», как будто они чувствуют, что я их слышу. А я только молча смотрю на них. Должна ли я крикнуть им, Саша, что они идут на смерть? Поможет ли это им, Саша?»　

Это был не