Побег из Собибора - Ричард Рашке
Фельдгендлер продолжил: «Мы не можем больше заниматься одними разговорами. Русский — наш человек. Я хочу просить его присоединиться к нам. Спланировать побег. И возглавить его».
«Я спрошу остальных», — сказал Шломо.
Ювелир знал, что они согласятся. И он пошёл спать с улыбкой на лице. Наконец это произойдёт. Он чувствовал это, он знал это. У них нет выбора. Прожить ещё несколько недель или месяцев и потом быть убитыми. Попытаться бежать сейчас и получить шанс остаться в живых. Тысячи мыслей о мщении и свободе теснились в его мозгу. Его родители, евреи Майданека, трупы, дети, идущие в газовые камеры, избиения, Гомерски, Френцель, Бауэр, нацистские развлечения. Он видел себя убивающим немцев голыми руками, ножами, топорами, гранатами и пистолетами, разрезающим заборы, взрывающим мосты, защищающим Нойета, Мозеса и Янкуса, прижатым к колючей проволоке и кричащим им проклятия, спящим в мягкой постели с женщиной, свободным человеком. Он улыбался. Страх и надежда боролись в нём. Ему было шестнадцать. Он был сильным, опытным и разумным. Он пережил гетто, селекцию, почти два года в Собиборе. Вагнер и Гомерски, Клятт, Найман и Грос. Он переживёт их. Ему было шестнадцать, и он чувствовал себя бессмертным.
Глава 23
29 сентября 1943 г.
На следующее утро в шесть утра Френцель приказал всем узникам лагеря построиться в колонну по три и повёл их на железнодорожную станцию разгружать кирпичи. Нацисты очень спешили, потому что на запасном пути ожидал въезда в лагерь очередной эшелон с евреями. Из него доносились крики, евреи просили воды и хлеба, из вагонных решёток, высовывались руки. Печерский ещё не привык к ужасам Собибора, и ему хотелось задушить первого встреченного нациста. Он думал о детях. Ему не нужно было ничего воображать. Он сам был в таком эшелоне пять дней назад. Большинство узников старались не смотреть в сторону поезда. Их чувства уже давно притупились, и они берегли оставшуюся энергию, чтобы вынести то, что их ожидало сегодня.
Немцы приказали семидесяти мужчинам выйти на платформу и кидать кирпичи евреям, ожидавшим внизу. Каждый узник, и мужчины и женщины, должны были взять шесть-восемь кирпичей, относить их за двести метров от платформы, складывать и бежать за очередным грузом. Не все могли двигаться с одинаковой скоростью, поэтому возникала толкотня. Кнуты нацистов и украинцев свистели без остановки. За один уроненный кирпич узник получал двадцать пять плетей.
Когда разгрузка была закончена, Френцель снова отправил Печерского, Соломона, Калимали и Бориса в Северный лагерь. Вскоре после начала работы, в барак к Саше вошёл русский, который выкорчёвывал пни. «Мы убегаем, — сказал он. — Прямо сейчас».
«Как? Печерский недоумевал. — Кто это решил?»
«Мы сейчас это обговорили». Он кивнул в сторону группы русских, которые продолжали заниматься пнями. Немцев вокруг не было, они ушли обрабатывать новый эшелон. Старшим оставался капо Поржецкий, который, как и в предыдущий день, не был слишком строг в отсутствие эсэсовцев.
«Здесь только пять охранников, — продолжал русский. — Мы прикончим их топорами и уйдём в лес».
«Это не так просто, — сказал Печерский. Ему было ясно, что русские предполагают, что он пойдёт с ними. — Охранники стоят по всему лагерю. Вы прикончите одного, двоих, остальные откроют огонь. А как вы переберётесь через забор? Что, если за ним минное поле? Так или иначе, они схватят вас. И потом убьют всех остальных. Если мы действительно хотим убежать, нам нужно время на подготовку, и мы составим лучший план».
Это звучало как предостережение и как предложение. «Вы можете делать, что вы хотите, — сказал он. — Я не собираюсь вас отговаривать. Но я не пойду с вами сейчас. Когда я решу бежать, я хочу быть уверенным что у меня хорошие шансы на успех».
Русский вернулся к своей группе, и Печерский видел, как они оживлённо разговаривали друг с другом, жестикулируя и размахивая руками. Поржецкий стоял рядом и наблюдал. Саша рассчитывал на две вещи: у русских нет лидера, и они всё ещё уважают его. Он не пугал их. Они не смогли бы убежать. Они только подвергли бы опасности всю бригаду Северного лагеря и сделали бы подготовку хорошо спланированного побега ещё более сложной.
Через минуту все русские снова вернулись к работе. Побег не состоялся, но Печерский не был доволен собой. Как долго он ещё сможет контролировать своих людей? Они все имели большой лагерный опыт и знали, что если человек впадает в апатию и начинает покоряться обстоятельствам, он теряет надежду. А без надежды он уже не мечтает о побеге и думает только о выживании. Это означает медленную смерть.
В этот вечер Печерский и Лейтман не были удивлены, когда к ним подсел Фельдгендлер. Они ждали его.
«Ты произвёл большое впечатление на женщин», — сказал Фельдгендлер Политруку, как теперь звали Сашу польские евреи. Хотя он не был коммунистом, для них он звучал как комиссар, и они считали это прозвище комплиментом. «Они поняли, что ты имел в виду сказав, что «никто не сделает нашу работу за нас». Но это было не очень разумно говорить в присутствии капо Поржецкого. Будь с ним осторожен».
«Почему, — притворился непонимающим Саша. — Я сказал то, что говорят все вокруг».
«Я понимаю, что ты имел в виду, — сказал Фельдгендлер. — Так что давай быть откровенным. Я за тобой наблюдаю уже несколько дней. Недавно Френцель намекнул нам, что Гитлер принял решение сохранить какое-то количество евреев. И он сказал, что мы можем попасть в это число избранных. Никто из нас этому не верит». Он посмотрел на лицо Политрука, но не заметил в нём никакой заинтересованности. «Мне кажется, что ты что-то замышляешь. Это должно быть очень хорошо продумано. Как ты думаешь, что будет с остальными, если ты убежишь? Немцы пойдут на всё, чтобы мир не узнал о том, что здесь происходит. Они убьют нас всех сразу же. Это очевидно».
«Как давно ты в лагере?», — спросил Печерский.
«Почти год», — ответил Фельдгендлер. Это был первый важный вопрос, заданный Политруком и сигнал того, что он нашёл нужного человека. И он не обиделся на некоторую подозрительность, которая прозвучала в его вопросе.