Сахалин, 1962 - С. Тарасевич
Легкость изложения, живой язык, явный (хотя и не глубокий) либерализм автора принесли книге известность и даже вызвали некоторое недовольство царского правительства. Как сообщали газеты, книга Дорошевича «Сахалин» была изъята из публичных библиотек и читален и воспрещена для продажи у торговцев на площадях, базарах и т. д. Во Владимире же книга Дорошевича была даже временно изъята и из книжных магазинов.
Книга Дорошевича о Сахалине вызвала у критиков, в основном положительные отклики. Правда, была сделана попытка преувеличить ее значение. Коллега Дорошевича по газете «Россия» Амфитиатров, сознательно умалчивая о Чехове, без особого стеснения заявил даже следующее: «Все, что писалось о Сахалине ранее Дорошевича, — детский поверхностный лепет сравнительно с его разоблачениями». Рекламный характер этого утверждения совершенно ясен.
В других же критических статьях, наряду с указанием на достоинства книги Дорошевича, шла речь и о ее серьезных недостатках, связанных, главным образом, со слишком поверхностным, как тогда говорили — «фельетонным» освещением многих важных вопросов сахалинской каторги.
Дорошевича, главным образом, интересовали герои шумных сенсационных процессов, и значительная часть его объемистой книги состоит из многочисленных рассказов о «знаменитых» преступниках и из описания их жизни на Сахалине. Так, много места уделено описанию похождений известной в свое время аферистки Соньки Золотой ручки, подробно рассказывается о преступлениях высокопоставленных в прошлом лиц — баронессы-поджигательницы, гвардейского офицера-убийцы, с которыми встретился автор на острове.
Дорошевич с живым интересом повествует о «головке» каторги, жестоких, бессердечных убийцах и грабителях, причем описание преступлений дается с массой натуралистических подробностей, что явно было рассчитано на вкусы невзыскательных читателей. Среди множества кровавых эпизодов зачастую тонут действительно ценные страницы, которые могли бы заинтересовать и современного читателя.
Нельзя не отметить, что Дорошевич несколько свысока относится к страданиям простых людей, уделяя им сравнительно мало внимания, презрительно именуя их «шпанкой», «на время взятыми от сохи» и т. д.
И все же, несмотря на легковесную манеру изложения, на стремление к сенсационности, несмотря на неумение проникнуть в сущность изображаемых явлений, поставить кардинальнейшие вопросы, связанные с политикой царского самодержавия на Сахалине, книга Дорошевича не должна быть забыта в общем обзоре произведений, посвященных прошлому нашего острова.
Характерны заключительные строки рецензии, помещенной в журнале «Русское богатство»:
«Грехи автора — грехи газетного фельетониста, человека минуты, с сильным рефлексом, но слабым анализом, но грехи эти приходится отодвинуть на задний план перед заслугой честного, правдивого изображения великого зла Сахалина».
Для многих дореволюционных читателей именно книга Дорошевича явилась тем источником, откуда они черпали хоть какие-то сведения о сахалинской каторге.
ЧЕХОВ И ДОРОШЕВИЧ
В 1895 г. вышло отдельное издание книги Чехова «Остров Сахалин». Через два года, в 1897 г., на Сахалин отправился Дорошевич. Связь между этими событиями несомненна.
Почему же Дорошевич счел необходимым вновь посетить остров, где незадолго до него побывал Чехов? Может быть, его не удовлетворяла та книга, которую издал Чехов в результате своего путешествия?
Мне кажется, что дело обстояло именно так.
Дорошевичу представлялось, что Чехов не сумел воспользоваться замечательным «экзотическим» материалом. Обилие статистических подсчетов, подчеркнутая документальность, серьезные размышления о прошлом, настоящем и будущем далекой окраины — все это должно было показаться Дорошевичу ненужным, лишним и, главное, неинтересным.
Как известно, Чехов ехал на Сахалин с совершенно определенной целью. Он собирался писать не роман, повесть или пьесу о каторге, а серьезное исследование, «диссертацию», как он впоследствии говорил. Дорошевичу же это было совершенно чуждо и непонятно. Быть на Сахалине, видеть все тамошние ужасы, беседовать с ссыльными — и не написать сенсационной книги, которая прогремела бы на всю Россию!
Дорошевич хорошо знал потребности того читателя, чьим вкусам привык угождать. В самом деле, в погоне за сенсацией буржуазные газеты целые страницы уделяли рассказам о процессах знаменитых преступников, смакуя подробности убийств и грабежей.
Чехов же принципиально отказывался от описаний различных сенсаций. Видел он и Соньку Золотую ручку и других, но отдельную главу посвятил простому и работящему Егору. Разговаривал Чехов и с баронессой-поджигательницей, но подробно описал свою беседу не с ней, а о несчастным стариком бродягой Красивым.
Дорошевича такой подход явно не устраивал, и он, надо думать, решил вступить в своеобразную творческую полемику с Чеховым: решил написать о Сахалине по-своему. Книга же Чехова ему решительно не нравилась.
Характерно, что при жизни Чехова он нигде, ни единым словом не отозвался о ней. Но после смерти великого писателя Дорошевич решил все-таки выразить свое отношение к книге «Остров Сахалин». В этом отзыве и проявилось явное непонимание самого смысла чеховской работы. Дорошевич предполагает, что Чехов написал книгу о Сахалине лишь для того, чтобы «отвязаться» от упреков либеральной критики, обвинявшей писателя в несерьезности и даже в беспринципности. Вот если бы Чехов дал себе волю, он написал бы нечто совсем иное, а то, что у него получилось, — печальная неудача.
Следует отмстить, что эта «особая статья» так и не была написана.
Суждении же Дорошевича о причинах сахалинского путешествия Чехова вызвали решительное возражение со стороны И. А. Бунина в его воспоминаниях о великом писателе. Воспоминания эти широко известны, но до сих пор комментаторы не указывают, с кем, собственно, полемизировал Бунин, когда писал:
«В том, что Чехов поехал на Сахалин за репутацией «серьезного» человека, нет ни слова правды: никогда Чехов не играл ролей, — это было диаметрально противоположно его натуре. Поехал он на Сахалин потому, что его интересовал Сахалин…»
Итак, книга Чехова о Сахалине не удовлетворяла Дорошевича. История рассудила по-своему: в творческой полемике побежденным оказался не Чехов, а Дорошевич. И дело тут не просто в «магическом имени» гениального писателя, дело в объективной ценности того, что написали о Сахалине Дорошевич и Чехов.
Сам Чехов, редко бывавший довольным своими произведениями, писал:
«А «Сахалин» тем хорош, что жил бы после меня сто лет, так как был бы литературным источником и пособием для всех, занимающихся и интересующихся тюрьмоведением».
Писатель оказался прав.
Конечно, книга Дорошевича написана более живо, в ней нет статистических таблиц и обилия документального материала, но в познавательном отношении она далеко уступает «Острову Сахалину» Чехова.
Мы видели, как отнесся Дорошевич к книге Чехова.
Какого же мнения придерживался Чехов о книге Дорошевича?
Ответить на этот вопрос трудно. В двадцатитомном собрании сочинений и писем Чехова нет никаких следов того, что Чехов вообще читал книгу Дорошевича.
Нужно сказать, что Чехов очень хорошо относился к Дорошевичу, называл его «приятным» человеком, любил с ним беседовать, ценил его злободневные фельетоны. Но о книге его «Сахалин»