Рука на пульсе. Случаи из практики молодого врача, о которых хочется поскорее забыть - Рейчел Кларк

Меня возмутили не только грязные инсинуации, направленные против старших коллег. Куда сильнее меня разозлила бессовестная, циничная подтасовка фактов, призванная настроить общественное мнение против врачей и их профсоюза. Разве существует более эффективный способ одержать победу в трудовом конфликте, чем обвинить противника в массовом кровопролитии, которое можно было предотвратить? По словам Ханта, отказ БМА принять предлагаемые им условия обойдется населению Великобритании по меньшей мере в шесть тысяч смертей ежегодно. Да как врачи-консультанты могут жить с таким количеством крови на руках?! И почему общественность терпит такое?! Хитрый, подлый и в то же время гениальный ход — блестящая работа талантливого пиарщика.

Я дежурила в ординаторских, где под половицами жили тараканы, которые по ночам вылезали из своих убежищ. Иногда в предрассветные часы я ловила на себе взгляд крысы из-за вентиляционной решетки под потолком.

Утром того дня, когда речь Ханта была предана общественной огласке, я, шатаясь от недосыпа, зашла в ординаторскую. Даже в лучшие времена в ординаторских царит ужасный бардак. Замызганные диваны завалены остатками заказанной еды, забытыми халатами, грязными больничными одеялами, давно потерянными стетоскопами… Я дежурила в ординаторских, где под половицами жили тараканы, которые по ночам вылезали из своих убежищ, чтобы составить мне компанию. Иногда в предрассветные часы я ловила на себе взгляд крысы из-за вентиляционной решетки под потолком. В общем, привлекательного мало. Вместе с тем утром 16 июля больше всего «грязи» было на языках. Пять или шесть врачебных бригад склонились над списками стационарных больных. Казалось, они, как обычно, обсуждают главные задачи на день и потенциальные проблемы, прежде чем начать утренний обход. Только вот на этот раз говорили они исключительно про Джереми Ханта. И под словом «говорили» я подразумеваю площадную ругань и трехэтажный мат. Младшие врачи и консультанты, все как один, источали неудержимую злобу, праведный ветхозаветный гнев.

Больше всего меня поразило непривычное чувство единения между старшими и младшими врачами: мы все сплотились, попав под огонь несправедливых обвинений. Хант, может, и ожидал — вероятно, даже с предвкушением, — что его речь породит ответную злобу, но, как показало время, наша сплоченность застала его врасплох. Обычно медикам свойственен ярко выраженный трайбализм: различные врачебные сообщества довольно агрессивно настроены по отношению друг к другу. Терапевты критикуют хирургов, старшие врачи набрасываются на младших, и представители каждой медицинской специальности втайне полагают, что они стоят выше остальных медработников. В этот же день мы все были просто врачами. Озлобленным и оскорбленным единым целым. Что-то во мне надломилось, я осознала, что терпеть больше нельзя, и чувствовала, что в этом я не одинока.

* * *

Однажды в воскресенье, в четыре часа утра — где-то за два года до всего этого — я чувствовала себя выжатой как лимон после изнурительного ночного дежурства.

Обычно разные врачебные сообщества довольно агрессивно настроены по отношению друг к другу. Терапевты критикуют хирургов, старшие врачи набрасываются на младших, и каждые втайне полагают, что стоят выше остальных медработников.

Звонки от медсестер, вызывавших меня в палату то к одному, то к другому пациенту, шли нескончаемой чередой. Внезапно поступил вызов из отделения онкологии. Прямо посреди ночи — что весьма необычно — скорая привезла пациентку, нуждавшуюся в паллиативном уходе. Подобные госпитализации обычно планируются заранее, чтобы избавить умирающего человека от пренебрежительного отношения в ночные часы, когда медработники слишком устали для того, чтобы проявлять человечность. Никто не понимал, почему эту пациентку положили к нам в столь неудачное время.

— Разумеется, буду немедленно, — оживленно прощебетала я, про себя проклиная злой рок, по воле которого пришлось принимать тяжелобольного пациента столь ранним утром.

Госпитализации пациентов с онкологией обычно планируются заранее и происходит днем, чтобы избавить умирающего от пренебрежительного отношения, когда врачи слишком устали, чтобы проявлять человечность.

Не то чтобы я была бессердечной, однако после аврала, длящегося четырнадцать-пятнадцать часов без перерыва, силы остаются лишь на самые неотложные проблемы. Когда один-единственный врач всю ночь дежурит в больнице, отвечая за жизнь и здоровье нескольких сотен разбросанных по всем этажам пациентов и бегая от одного к другому, чтобы не позволить инсульту, сердечному приступу или сепсису причинить дальнейший вред, только и остается, что отключить любые намеки на эмоции и подобно роботу максимально эффективно выполнять свои основные обязанности. Дефицит персонала лишил нас возможности демонстрировать заботу по ночам. И вот теперь — посреди привычной суматохи — в больницу поступила неизлечимо больная пациентка, находящаяся при смерти. Такие пациенты нуждаются в уходе, который обычно обеспечивает хоспис: им нужны безграничное сострадание, внимание и терпение медперсонала. Я была не в состоянии предоставить все это, поскольку несмолкающий пейджер всецело поработил меня.

Прежде чем войти в палату, я попросила медсестер взять на время мой пейджер.

— Пожалуйста, не отвлекайте меня, разве что случится остановка сердца или другая неотложная ситуация, — попросила я, ожидая увидеть человека, которого терзает нестерпимая боль и который доживает свои последние дни без какой-либо надежды на утешение.

На деле же в палате царила гробовая тишина. Пациентку от меня скрывали многочисленные родственники, обступившие кровать со всех сторон. Я увидела мать, отца, сестру, брата, а потом, когда они расступились, пропуская меня вперед, разглядела и саму пациентку — девушку двадцати с небольшим лет. Соприкоснувшись с густым, словно кровь, общим горем, я почувствовала себя скорее незваным гостем, нежели врачом, призванным нести исцеление. Родственники, все как один, перевели на меня взгляд: их глаза блестели от слез и от надежды на то, что я смогу предложить хоть какое-то решение. Мне достаточно было бросить беглый взгляд на девушку, чтобы понять, что сделать я ничего не в силах. У пациентки была терминальная стадия рака шейки матки. Оказавшись на смертном одре в столь юном возрасте, она выглядела истощенной и измученной всеми теми усилиями, которые прилагала, чтобы оставаться в живых. Наши глаза встретились. Никогда прежде