Тайны пушкинских раритетов. Предметный мир поэта - Лариса Андреевна Черкашина
С самого начала судьба то и дело подставляла ему подножки – отец, отставной бригадир помещик Дьяконов, хоть и крестил его, внебрачного сына, в сельце Копорье, оттого и дав младенцу фамилию Копорский, отдал на воспитание в семью крепостного Адама Швальбе. Всё же юный Орест вольную получил и благодаря невиданной страсти к краскам и карандашу стал воспитанником училища при Петербургской Академии художеств, а затем – и её студентом. Уже под новой и прославившей его фамилией Кипренский. «Временами он мог позабыть всё, принявшись за кисть, – подобно герою гоголевского “Портрета”, – и отрывался от неё не иначе как от прекрасного прерванного сна. Вкус его развивался заметно. Ещё не понимал он всей глубины Рафаэля, но уже увлекался быстрой, широкой кистью Гвида, останавливался перед портретами Тициана, восхищался фламандцами».
За годы учёбы в Академии собрал целую «коллекцию» больших и малых золотых медалей вкупе с серебряными. Писал портреты августейших особ, князей, лейб-гусарских полковников в Первопрестольной, Твери и Петербурге. Отправился постигать законы красоты и гармонии в Швейцарию, Францию и Германию, в Италию – в Рим. Почти как безымянный собрат героя петербургской повести, кто «оторвался от друзей, от родных, от милых привычек и помчался туда, где в виду прекрасных небес спеет величавый рассадник искусств, – в тот чудный Рим, при имени которого так полно и сильно бьётся пламенное сердце художника». Избрав «себе в учители одного божественного Рафаэля» и постигнув «могучую красоту мысли, высокую прелесть небесной кисти».
Словно о тогдашней итальянской жизни Ореста Кипренского.
Автопортрет Кипренского в молодые годы
Но именно в Риме судьба готовила художнику сильнейший, почти смертоносный удар. В его мастерской разыгралась трагедия: красавицу-натурщицу, позировавшую Кипренскому для новой картины и жившую в его римском доме, нашли мёртвой, – несчастная итальянка скончалась от ожогов. А через несколько дней в больнице умер и слуга художника, молодой итальянец. По показаниям Кипренского, это его дерзкий слуга свершил то чудовищное преступление, но подозрение в нём пало-таки на самого живописца. Молва нарекла его убийцей: стоило ему показаться на улице, вслед летели камни, брошенные мальчишками, а соседи потрясали кулаками. Пришлось бежать во Францию, хотя местная полиция, разбирая улики, не сочла русского художника преступником. Спешно покидая Италию, Кипренский просит кардинала заботиться о судьбе оставшейся сиротки, дочери погибшей натурщицы, оставив деньги на её воспитание. Маленькую Мариуччу определили в монастырский пансион.
Однако и Париж не принял художника, омрачённого тенью убийства, выставка его картин потерпела фиаско. Кипренского встретили во французской столице враждебно, весть о трагедии в Риме достигла и ушей художников-парижан. Оставалось одно: ехать в Россию, тогда-то, по словам его биографа, Кипренский вспомнил о «покинутой родине, видевшей его расцвет и славу».
Как некогда, пока не разразилась ещё над его головой гроза, художник грезил: «Милан не прогневается, подождёт, покуда я съезжу в Петербург, повидаться с почтенными соотечественниками моими. – Вот я на дрожках приехал на славный Васильевский остров: здравствуйте, любезная Академия художеств! Потом пробираюсь через Исаакиевский мост; сердце радуется при виде Невы и великолепного города; кланяюсь монументу Петра, оттуда на Невский проспект, заезжаю в Морскую…» Замечу, Пушкину довелось прочесть те записки Кипренского, именуемые «Письмом из Рима» и увидевшие свет на страницах русского журнала.
Верно, возвращение на родину после всех душевных потрясений было не столь ярким и радостным. Покинув в 1823-м полуденные края и оказавшись в северном Петербурге, Орест Кипренский встречен и там весьма прохладно. В довершение ко всему оказался в бедственном положении: не имел ни собственного угла, ни оплачиваемой должности. И коли бы не граф Дмитрий Николаевич Шереметев, гофмейстер и русский благотворитель, предоставивший фамильный дворец, его правое крыло, под мастерскую живописцу, – неизвестно, явилось ли миру то гениальное творение – пушкинский портрет?!
Во дворце на Фонтанке
Думается, барон Дельвиг не внял тем мрачным слухам, что, бесспорно, долетели и до Петербурга, иначе вряд ли он обратился к Кипренскому с просьбой писать портрет друга. Почти как пушкинский Моцарт, кто искренне верил: «гений и злодейство – две вещи несовместные». Гений – то Божья искра, дар Господень, противный всякому злу и насилию.
Верно и сам Александр Сергеевич (ведь не мог же не знать он причины, побудившей Кипренского бежать в Россию!) был единого мнения с другом, иначе вряд ли бы согласился позировать именитому живописцу. Сеансы те проходили в петербургском дворце Шереметевых, на набережной Фонтанки, близ Аничкова моста. В известном Фонтанном доме, с родовым гербом на фронтоне и девизом: «Бог хранит всё!»
Календарь Российской империи отсчитывал летние дни года 1827-го. Пушкин в зените собственной славы. Его называют «гордостью родной словесности». Уже вышли из-под его пера поэмы: «Руслан и Людмила», «Кавказский пленник», «Бахчисарайский фонтан», «Цыганы»; главы «Евгения Онегина», «Граф Нулин», многие чудесные стихи.
Были в жизни поэта и южная ссылка, и ссылка в Михайловское. Уж прочувствовал на себе и царскую опалу, и царскую милость. «Я говорил с одним из умнейших людей в России», – будто бы сказал Николай I после аудиенции, данной им в Кремле, в Малом Николаевском или Чудовом дворце опальному поэту. Назвал Пушкина первым поэтом и изъявил согласие стать его цензором. И после, выйдя из кабинета, обращаясь к придворным, заметил: «Теперь он мой».
…Минет год с той достопамятной московской встречи. И вот уже Пушкин спешит во дворец на Фонтанке, где у мольберта с кистями и красками наготове ждёт его любимец «моды легкокрылой». Кипренский, первым из российских художников сделавшись знаменитым в Европе. По воспоминаниям, он «спешил медленно, требовал для портрета многочисленных и продолжительных присестов (сеансов)». И всё потому, что «желал… уничтожить ту линию, которая разделяет природу от искусства». Нет, не случайно Пушкин нарёк живописца «милым волшебником», кисть Кипренского обладала истинно чудотворной силой…
Дворец Шереметевых на Фонтанке, где создавался портрет Пушкина
Как легко вновь соотнести с его творением гоголевские строки: «Портрет, казалось, был не кончен; но сила кисти была разительна. Необыкновеннее всего были глаза: казалось, в них употребил всю силу кисти и всё старательное тщание своё художник. Они просто глядели, глядели даже из самого портрета…»
И я смеюся над могилой,Ушед навек от смертных уз.И откровение старика-ростовщика, как отклик на знакомые строки: «Я узнал, что половина жизни моей перейдёт в мой портрет, если только он будет сделан искусным живописцем. Ты видишь, что уже в глазах осталась часть жизни; она будет и во всех чертах, когда ты докончишь. И хотя тело моё сгибнет, но половина жизни моей останется на земле, и я убегу надолго ещё от мук». Да и в самой мистической повести промелькнёт имя поэта: «Казалось, в нём (художнике) олицетворился тот страшный демон, которого идеально изобразил