Тайны пушкинских раритетов. Предметный мир поэта - Лариса Андреевна Черкашина
«Своего портрета у меня нет – да на кой чёрт иметь его», – несколько раздражённо отвечал Пушкин одному из друзей в мае 1823-го. И по некоему стечению обстоятельств в том же году, в декабре, им впервые будет упомянуто имя живописца. В письме к Александру Тургеневу: «Вы помните Кипренского, который из поэтического Рима напечатал вам в “Сыне Отечества” поклон и своё почтение. Я обнимаю вас из прозаической Одессы…»
Тогда же, в декабре 1823-го, в Одессе завершена вторая глава «Евгения Онегина», где промелькнут эти полные иронии, задорные и столь провидческие строки!
Быть может (лестная надежда!),Укажет будущий невеждаНа мой прославленный портретИ молвит: то-то был поэт!Вот ведь, «будущий невежда» укажет на будущий (!) славный портрет. Настоящего-то портрета, за исключением гравюры Егора Гейтмана, что явилась читателям на фронтисписе «Кавказского пленника» и где Пушкин представлен задумчивым лицеистом, поэт в те годы не имел. До встречи двух гениев оставалось чуть более трёх лет.
Автопортрет Кипренского. 1828 г.
…Кипренский собирался взять только что написанный им пушкинский портрет в заграничное турне, где мыслил достойно представить своё искусство в европейских столицах. Правда, задуманная художником грандиозная передвижная выставка не состоялась. Но и пушкинское посвящение, так уж случилось, не довелось прочесть художнику. Набросаны строки были карандашом, и при жизни поэта не печатались. А значит, поэтическое послание не дошло до адресата. Жаль.
Себя как в зеркале я вижу,Но это зеркало мне льстит.Оно гласит, что не унижуПристрастья важных Аонид.Так Риму, Дрездену, ПарижуИзвестен впредь мой будет вид.А пока портретом, где кисть Кипренского запечатлела на полотне живые черты Пушкина, любовался лишь Дельвиг. Да приятели, что гостили в его петербургском доме на Загородном проспекте.
Пути поэта и знаменитого портретиста вновь разошлись, и уж навсегда. Кипренский покинул Россию в июне 1828-го, ровно через год после создания живописного шедевра, вновь отправившись в любимую Италию. Будто бы судьба готовила ему все немыслимые испытания лишь ради того, чтобы в один из дней оказаться во дворце Шереметевых на Фонтанке, иметь счастье встретить там Пушкина, говорить с ним. И, будучи вдохновлённым русским гением, перенести его романтический лик на холст.
Девочка в маковом венке с гвоздикой в руке (Анна-Мария Фалькуччи, в будущем жена живописца). Художник О. Кипренский. 1819 г.
…В Неаполе и Риме Кипренский работал усердно и плодотворно. К тому времени подросла и сиротка Мариучча, запечатлённая некогда на полотне «Девочка прекрасного лица в венке маковом с гвоздикой в руке», – из милого дитя обратившись очаровательной барышней Анной-Марией Фалькуччи. Ради неё Кипренский принял католичество, никакие жертвы его не страшили, лишь бы именоваться мужем той, которую давно и страстно любил! Супружество было до обидного кратким: всего лишь через три месяца после венчания, в октябре 1836-го, Кипренский почил в Риме, «вечном городе».
Под миртами Италии прекраснойОн тихо спит, и дружеский резецНе начертал над русскою могилойСлов несколько на языке родном…И хоть строки эти обращены к рано покинувшему мир лицейскому товарищу Пушкина, звучат они эпитафией великому художнику…
Прихожане римской церкви Сант-Андреа-делле-Фратте молитвенно склоняли головы пред белой мраморной стелой с надписью на латыни: «В честь и в память Ореста Кипренского, самого знаменитого среди русских художников, профессора Императорской Петербургской академии художеств и члена Неаполитанской академии, поставили на свои средства русские художники, архитекторы и скульпторы, сколько их было в Риме, оплакивая безвременно угасший светоч своего народа и столь добродетельную душу». Да, не на «языке родном» те трогательные слова…
И век мне не видать тебя, великий Рим, —Последнею мольбой смягчая рок ужасный,Приближьте хоть мой гроб к Италии прекрасной!Ещё в глубокой древности поэт Альбий Тибулл впервые нарёк Рим городом вечным – Roma Aeterna. Последний земной приют русского художника, навечно сроднивший его с прекрасной Италией.
Хранители
В Москву, где обосновался после свадьбы Пушкин, долетела горестная весть – умер Дельвиг… Хранительницей наследия друга стала вдова-баронесса Софья Михайловна.
«Что Баронесса? – вопрошает поэт приятеля Петра Плетнёва, – …Спроси у неё каковы её дела?.. Не продаст ли она мне мой портрет?»
«Уговорил я Баронессу продать тебе портрет твой, – отвечает из Петербурга Плетнёв. – Высылать его в Москву незачем. Оставлю до приезда твоего у себя. Деньги за него (тысячу рублей) отдам…»
Пётр Плетнёв расплатился за портрет частью гонорара, назначенного Пушкину за только что увидевшую свет трагедию «Борис Годунов». К слову, дочь Софьи Дельвиг, баронесса Елизавета Антоновна, чьё рождение некогда приветствовал поэт, позже уверяла, будто матушка подарила портрет Пушкину. Но письма – вещь упрямая…
Портрет висел в петербургской квартире Пушкина, в доме на набережной Мойки. И стал безмолвным свидетелем последних горьких дней жизни поэта. Была в том некая странность – Пушкин с портрета, безучастный к страданиям своего живого двойника, скрестив на груди руки, в поэтической отрешённости созерцал что-то, ведомое лишь ему одному. С надеждой и тоской невольно обращала к нему свои взоры и несчастная Натали, проводившая страшные дни и ночи в гостиной, у дверей в кабинет, где умирал её муж…
И когда душа Пушкина отлетела в мир иной, портрет перешёл к вдове поэта. Наталия Николаевна бережно хранила бесценный лик мужа почти двадцать семь лет, вплоть до своей кончины. И сколько было пролито её слез пред ним, сколько слов любви и раскаяния произнесено, знает, верно, лишь Господь…
В ноябре 1863-го не стало и Наталии Николаевны, и портрет поэта перешёл по наследству к его старшему сыну. Боевой генерал Александр Александрович Пушкин, с честью оправдавший свою фамилию в ратных походах, стал хранителем всех семейных бумаг, рукописей и дневников отца.
В достопамятном 1880 году, когда в Москве на Страстном бульваре вознёсся памятник поэту, Александр Александрович передал фамильный архив Румянцевскому музею. А вот с любимым портретом отца расстаться при жизни так и не решился. Спустя два года после смерти старого генерала, что совпала с началом Первой мировой, его сын, полковник Григорий Пушкин, продал портрет поэта кисти Кипренского Третьяковской галерее.
Не столь давно, в наше время, Григорий Григорьевич Пушкин, удивительно похожий на великого прадеда, посмеиваясь, говорил мне, что, мол, поторопился отец расстаться с фамильной реликвией. Что ж тут лукавить, несладко жилось правнуку поэта, герою-фронтовику, в лихие девяностые…
Хоть и сетовал Григорий Григорьевич, что принял отец поспешное решение, но сознавал, что оно было единственно верным – ведь шла Первая мировая. А впереди Россию ждали новые войны, революции и потрясения. И вряд ли бы драгоценный холст, сберегший живой образ поэта, его великого прадеда, уцелел в кровавом водовороте тех дней.
…В далёком 1828-м Орест Кипренский делился своими раздумьями с приятелем: «Я пишу, писал и написал много портретов грудных, по колени и в рост. Надеюсь, что из всех оных портретов ни один не будет