Дневник 1939–1945 - Пьер Дриё ла Рошель

Я уже месяцами думаю над этим выбором. Моим естественным выбором было бы пойти в СС, в дивизию «Норд» и погибнуть. В Финляндии, на Крайнем Севере, там, где климат является ужасной карикатурой на нордизм… но у меня геморрой, ишиас, аортит.

Остается смерть по-древнеримски. В любом случае я бы сказал свое слово, я бы плюнул на эту мерзкую цивилизацию, на это мерзкое существование в больших городах, на национализм и на демократию.

Я обожал Англию как наиболее значительное завоевание нордизма. Но я отвернулся от нее, потому что она заражена своим успехом.

Я ненавижу евреев. Я всегда знал, что их ненавижу. Когда я женился на Колетт Жерамек, я знал, что творил, и какую мерзость я совершаю. Из-за этого я никогда не мог ее поцеловать.

Немцы — придурки, да и я тоже. Это придурки исступленные, высокомерные, неуклюжие — как и я. Они замечательнейшим образом представляют все то, чем я мечтал быть. Я желаю лишь умереть вместе с ними. Я принадлежу расе, а не какой-то нации. Вот уже давно мы, завоеватели — франки и норманы — растворились в массе лигуров, жителей Альп. Франция продолжала разлагаться. Ее последним всплеском был Верден; когда я видел наступающую цепь немцев, и того офицера: высокого роста, двигавшегося в нескольких сотнях метров, которого я никогда не забыл и который погиб[277] — и как я тогда ненавидел своих однополчан, которые показали такой вялый героизм.

Я только что слушал радиопередачу, в которой голоса наемников коллаборационизма звучат совсем как голоса наемников еврейства в 1940 году.

Господи, как же я презирал всех этих коллаборационистов, этих мерзких пацифистов, всех этих Деа, всех этих из Эколь Нормаль, и еще Дорио, эту помесь фламандца с итальянцем, который черпает свою силу не знаю из какого европейского объединения, но в котором ощущается грязный разврат парижского рабочего.

Только что запретили собрание Дорио, то есть Ахенбах[278], этот предатель гитлеровской Германии, этот масон, это демократ и, видимо, на четверть еврей — завершил свое черное дело, которое начал два года назад.

Северная Африка наверняка потеряна. Операция американцев проведена эффективно, завершится одним ударом.

Генерал Жиро показывает себя в своем обычном виде, а презренная слабость Лаваля в том, что он его выпустил[279].

Этот мерзкий Лаваль, эта помесь еврея с цыганом, эта куча, оставшаяся после проехавшей повозки.

Я видел его всего лишь раз, однажды вечером, но как же он хорошо почувствовал мое презрение. (…)

Надо признать, что Гитлер такой же придурок, как и Наполеон. Но что же поделать, когда хочешь восстать против посредственности этого мира. Только Александру повезло: он умер молодым, в борделе.

Но предстоит еще и второй тайм: когда англосаксы и русские будут соперничать друг перед другом над трупом Германии. И тогда Германия возродится. Ее выбор определит дальнейшее развитие событий.

Этот старый придурок-маршал, эта скотина Лаваль, реагируют на события так, как им и присуще. Я всегда презирал этого безвольного генерала, этого незадачливого защитника Вердена. Этот старый буриданов осел.

Ах, если бы я не занимался политикой, мое презрение к этому типу французских генералов, к этому типу французских стариков — с их скаредностью и скупостью.

Он хорошо смотрится рядышком с Лавалем, этим безобразным гномом, родившимся из ужасной мечты французского пролетария об обогащении.

— Немцы предают Гитлера, бросают Гитлера, никогда не были вместе с Гитлером, а он никогда не был в ладах с собой. Этот несчастный плебей не смог во всем стать похожим на тот персонаж, походить на которого он пытался с огромными, сказочными, почти что божественными — усилиями. Совсем как Наполеон Бонапарт.

Какие мы бедные. Кесари становятся объектом насмешек, а Христосы, эти недостойные, легко одерживают над ними победу.

Так вот: в тот день, когда Гитлер проиграл, вслед за Наполеоном, Цезарем и Александром (умершим в борделе) я бы хотел сказать, что презираю этого Христа, что гораздо лучше, чем его ненавидеть. Человечество оказалось не на высоте перед лицом небытия.

Бедный создатель, что за ничтожное творение ты создал?

Красота смерти успокаивает того, кто бездарно жил. Господи, что же было в моей жизни? Несколько женщин, наступление под Шарлеруа, несколько слов, созерцание нескольких пейзажей, книг, статуй, картин; вот и все. Этого мало.

Уж лучше бы я погиб, служа в СС.

9 ноября

Взят город Алжир, скоро будет занят Оран. Что делает флот? Похоже, что Дарлан лавирует. Все указывает на то, что события, кажется, будут разворачиваться с большой быстротой[280].

Конечно, я уже давно испытывал беспокойство, я делился с близкими мне людьми мыслями о том, что немцы, кажется, проиграли. Но я еще надеялся на блестящий маневр в Африке. Будет ли проведен этот маневр? Не слишком ли поздно?

Я слишком хвалился тем, что я пророк, и хороший пророк. Но политические страсти мешали мне извлекать выгоду из всего того, о чем я догадывался, или из того, что я констатировал вот уже несколько месяцев. Правда в том, что Германия за один год истощила себя, воюя с Россией. И, кроме того, у Германии не было достаточно талантливых политиков. Она не занималась политикой последние два года. Имевшийся в Париже личный состав был жалок, а главное — был без дисциплины и без руководства. Революционный сок иссяк. По сути дела, все либералы, служившие режиму, втихую его предали: Ахенбах и Абетц[281], — это отродье Талейрана. Я хотел бы знать не задумывались ли они в последние месяцы о том, как бы подготовить почву для переворота.

Доживу ли я до времени конфликта между демократическими режимами и коммунизмом, либо уйду из жизни раньше? Я уйду раньше, ибо я больше не желаю демократии, а коммунизму я не буду нужен. Нужен ли он будет мне? Нет, это выбор между двумя еврейскими группами.

Помешают ли евреи конфликту между Сталиным и Рузвельтом-Черчиллем? В конце концов, это возможно. Как и прежде, они правят миром под этими двумя масками.

Еврейская реставрация в Париже будет замечательной. Возвращение господина Анри Бернштейна станет триумфом полубога. Франция продемонстрировала большие способности к низости при немцах, но как это проявится при вернувшихся евреях!

Вследствие всего этого мои исследования религии останутся на прежнем месте, я же уйду, очень мало продвинувшись на пути избавления.

Все же я доволен, что написал до своей кончины «Всадника», «Шарлотту» и