Дневник 1939–1945 - Пьер Дриё ла Рошель

провалились. Жид сначала согласился, потом отказался. Клодель преследует своей ненавистью антихристианина Монтерлана. Валери обижен на меня за то, что я написал о нем в «Заметках»[267]. Полан в восторге от того, что все это спущено на тормозах. Но я не хочу оставлять его хозяином журнала просто так, под моим прикрытием. Однако моя лень окажется сильнее, чем моя очень относительная враждебность. Какой ужас — вблизи наблюдать этот мир литераторов. Но в конце концов надо знать все. Я увидел, как все эти мелкие второстепенные писатели трясутся, оказавшись между Поланом и мной. В конце концов, это малодушие можно понять: они знают, что ничего не знают о том, что происходит вокруг, и хотят поддерживать свое безразличие. Но все дело в том, что это не совсем уж полное безразличие, у них видны слабые попытки помочь то одному, то другому, и именно это их делает такими уродами.

Старое поколение — Жид, Валери, Клодель — уклоняется, используя для этого свои старые приемы для ухода в сторону, что еще более ужасно, чем когда-либо. Валери воспользовался старым режимом сколько смог, показывая себя излишне разборчивым. Клодель, как враг Вольтера, служил масонскому правительству и евреям. Жиду по сути дела было хорошо при том режиме, который обожал его педерастию и его антиобщественное сибаритство.

Напротив, самое молодое поколение наиболее откровенно: Жионо(!), Монтерлан, Бернанос, Мориак, Жироду(!), Леже, Сюпервьель(!)

Попытался прочесть последнюю книгу Р. Роллана[268]. Какой отвратительный стиль! Какая вульгарная мысль. Еще один из Эколь Нормаль. Какое низкое отродье.

— Во что превратится Англия без своей империи? Что станет с этим народом-рантье, лишенным ренты? Они должны эмигрировать.

10 мая

Допустим, что Германии в это лето не удастся одержать решительных побед, что она займет Ленинград и Севастополь, но не дойдет ни до Урала, ни до Волги, ни до Мурманска, и что она пройдет в глубину Франции, либо не войдет. Тогда английский капитализм может пойти на сближение с германским капитализмом и Достичь соглашения: одни пожертвуют Гитлером, другие — Сталиным. Но в таком случае неужели левый гитлеризм не сблизится с коммунизмом? Не появится ли русско-германский фронт, выступающий против. Запада?

Если Япония займется войной против Австралии и Индии, то она больше не сможет наступать в Сибири. Тогда задача немцев от этого усложнится.

Пойдут ли англичане до конца в своем русофильстве? Не произойдет ли у них серьезный внутренний раскол? Как в случае победы немцев, так и в случае поражения?

А если Сталин принесет евреев в жертву левому крылу гитлеровцев?

До сих пор наступление англичан не было серьезным. Небольшие рейды, авианалеты, прерываемые при ответных наступлениях немцев(?). Франция в достаточной мере наводнена немецкими войсками.

Десанты англичан, видимо, скорее политический ход, предназначенный для того, чтобы приобщить Францию к своему делу. Наступление южнее Луары, чтобы рассечь немецкий фронт и соединиться с неоккупированной зоной. Но английские конвои будут проходить мимо Бреста и Шербура!

Два полюса, две крайние точки: Галиция и Норвегия, а посредине — политические хитросплетения. Может ли Дания закрыть выход из Балтийского моря?

Гитлер, только наполовину победивший в России, мог бы сам пойти на сближение с русскими.

В любом случае стало бы очевидно, к чему он испытывает больше ненависти: к коммунизму или к капитализму. Видимо, при любом исходе надо было бы уничтожить евреев.

А Америка? Ведь она по-прежнему антикоммунистическая, не так ли? Ведь она по-прежнему презирает Англию?

Агонию Франции я пережил в 1918 году. С тех пор в глубине души и в глубине сердца я преодолел свой национализм. Я написал книгу «Европа против отечеств»[269]. В ней откровенные, идущие от души чувства. Но авантюра Дорио отбросила меня несколько назад. Внутренняя политика больше меня не интересует.

20 мая

Я написал первую часть романа «Жэм Торригос»[270]. Вторую часть, написав 50 страниц, я начал переписывать[271]. Недостаток такого романа-фантазии в том, что в нем нет достоверности для читателя, нет каких-либо ориентиров в истории или в географии. Конечно, это чисто внешние моменты, но они тоже важны. Для меня же преимущество в том, что я не создаю слишком много ложных ориентиров, псевдоконкретных ссылок, но зато остаюсь правдивым в отношении моральной основы и внутреннего лиризма.

— Немцы хорошо начали наступление в Керчи. Но я начинаю опасаться крупных операций со стороны англосаксов. Что до нас, то мы медленно и робко катимся по наклонной плоскости, пока не окажемся в безвыходной ситуации: скоро мы сможем только надеяться на то, что немцы отвоюют нашу империю.

В 40-м году я никак не мог понять стратегию немцев на Средиземноморье. Им бы надо было дойти до Афрц. ки и запереть Гибралтар. Потребовалось бы много живой силы, но зато они избежали бы кампании в Ливии. Им бы надо было сначала овладеть Средиземноморским бассейном, а потом уже наступать в России, тогда бы это вызвало падение балканских стран. В этом ограниченность Гитлера, который рассуждает категориями 1914–1918 годов, да и то не в полном объеме.

Став полноправными хозяевами во всей Франции и во французской Северной Африке, немцы легко атаковали бы Мальту и Ливию, они легко помогли бы Абиссинии, пройдя через Центральную Африку; они смогли бы предотвратить мятеж на Балканах, могли заинтересовать этой войной испанцев, а еще больше итальянцев. И еще они могли бы помочь совершению социалистической революции во Франции(!).

Они могли бы использовать свои войска в зимней кампании 1940–1941 гг.

Как тогда повторял Черчилль, Египет в то время можно было легко завоевать.

— Даже если Россию завоюют до самого Урала, это никого не сможет устроить, все равно понадобится завоевать Средиземное море, установить связь с Японией.

28 октября 1942 года

Я полностью забросил дневник и не возвращался к нему месяцами. За это время я завершил работу над «Торригос», который теперь называется «Всадник». Я мало пишу о политике. Готовлю полный сборник своих статей начиная с 1937 года. «Шарлотта», наверное, так никогда и не будет сыграна в театре; меня это радует, потому что я боюсь выставлять свою душу напоказ, и к тому же я не верю в ценность этой пьесы как драматического произведения.

В личной жизни ничего нового. Белукия с удивительной силой сопротивляется нашему физическому удалению друг от друга, в то же время мне кажется, что она проявляет какую-то усталость. В это лето я провел с ней несколько недель на юге: она еще надеялась, что мои прежние физические вожделения проснутся во мне. Но для меня