Из «Истории русской интеллигенции». Часть I - Дмитрий Николаевич Овсянико-Куликовский

И они достигали большой высоты и большой утонченности душевной жизни…

Но человеку свойственно засыпать не только на лоне посредственности, среди общего умственного сна, но и на лоне «высшей жизни духа», где также есть много такого, что убаюкивает.

Убаюканные высшими радостями мысли, наслаждением искусством, всею роскошью личной душевной жизни, идеалисты были близки к опасности стать ненужными. Герцен понял опасность раньше всех. Но лучше всех сознал ее Белинский, выразивший это сознание в следующих знаменательных словах, в которых резко обозначился поворот от узколичной, хотя и «высшей», работы духа к иной его работе, его страде, может быть, не столь «возвышенной», но безусловно необходимой для того, чтобы пробудились к человечности спящие национальные силы и чтобы сами идеалисты не заснули: «…идея социализма охватила меня крепче, — и пока в душе останется хоть искра, а в руках держится перо, — я действую. Мочи нет, — куда ни взглянешь, чувства оскорбляются. Что мне за дело до кружка: во всякой стене, хотя бы и не китайской, плохое убежище. Вот уже наш кружок и рассыпался, еще больше рассыплется, а куда приклонить голову, где сочувствие, где понимание, где человечность? Н_е_т, к ч_е_р_т_у в_с_е в_ы_с_ш_и_е с_т_р_е_м_л_е_н_и_я и ц_е_л_и!»[31]

«Мы живем в страшное время, судьба налагает на нас схиму: мы должны страдать, чтобы нашим внукам было легче жить…

У_м_р_у н_а ж_у_р_н_а_л_е и в г_р_о_б в_е_л_ю п_о_л_о_ж_и_т_ь п_о_д г_о_л_о_в_у к_н_и_ж_к_у «О_т_е_ч_е_с_т_в_е_н_н_ы_х з_а_п_и_с_о_к». Я литератор — говорю это с болезненным и вместе с радостным и гордым убеждением. Литературе расейской моя жизнь и моя кровь. Теперь стараюсь поглупеть, чтобы расейская публика лучше понимала меня…» (письмо к Боткину 1841 г.)¹⁶.

Так в лице великого критика отвлеченный идеализм 30-х годов проснулся — в 40-х — «для мильона терзаний», для живой деятельности, руководимой реализмом общественной мысли, чтобы лицом к лицу с действительностью повторить в новом виде все негодования и всю драму Чацкого.

1

Онегин, как художественный образ, как тип, был в 20-х и 30-х годах далеко не то, чем стал I он позже и чем является для нас в настоящее время. Говоря так, мы различаем бытовое значение типа от его общественно-психологического значения. Бытовое в тесном смысле значение Онегина пошло на убыль уже в 40-х годах, когда измельчал и, так сказать, выветрился в самой жизни тип великосветского либерала, не знающего, что делать с собою, за что взяться, и, за неимением лучшего занятия, позирующего, «ломающегося», более или менее удачно маскируя свое душевное содержание или свою душевную бессодержательность. В бытовом отношении люди этого сорта в 40-х годах и позже могли живо напоминать пушкинского Онегина, — и однако же, этот образ не распространился на них: в этом направлении его обобщающее действие остановилось на исходе 30-х годов. Но это не значило, что образ потерял всякий интерес и был сдан в архив: он получил иное значение. Дело в том, что в течение 40-х и 50-х годов жизнь выработала, а последующая художественная литература (с 50-х годов) обобщила и объяснила тип лишнего человека как явление по преимуществу русское и представляющее высокий общественно-психологический интерес. И когда этот тип сложился и обнаружился с достаточною яркостью, тогда стало ясно, что Онегин Пушкина и был истинным «родоначальником лишних людей», и вместе с тем возрос и интерес к этому образу, да и сам он наполнился новым содержанием. Ниже, в главе V, мы увидим, как появление в самом начале 40-х годов типа Печорина оживило и вызвало к новой жизни образ Онегина.

Согласно с основной идеей и задачей этих очерков, мы постараемся определить связь образа Онегина с самою действительностью, сперва — его же эпохи, а потом и последующих.

Онегин, как Чацкий, прежде всего представитель образованного общества 20-х годов, именно той его части, в которой по преимуществу сосредоточивалось брожение и движение умов в ту эпоху. Но между Чацким и Онегиным есть важное различие: первый принадлежал к лучшим людям эпохи, второй — человек, немногим лишь возвышающийся над средним уровнем светских, по-тогдашнему образованных и затронутых идеями века молодых людей. Он умен, но в уме его нет ни глубокомыслия, ни возвышенности: «идеология» не чужда ему, и он, пожалуй, имеет некоторое право смотреть на свою среду, на «толпу» (своего круга, на «светскую чернь», как тогда выражались) сверху вниз, с презрением; но он, несомненно, злоупотребляет этим «правом», потому что во многих отношениях он — значительно ниже лучших людей эпохи: в нем не могли бы узнать себя ни Н. И. Тургенев, ни Веневитинов, ни кн. Сергей Волконский, ни кн. Трубецкой, ни Пущин и т. д. Зато многие другие, стоявшие ближе к среднему уровню, легко находили в Онегине свои черты, свою позу и фразу, свой склад ума «холодного» и «озлобленного», свои душевные противоречия.

Послушаем отзывы о нем современников, именно тех, которые, принадлежа к тому же кругу, не могли узнать себя в чертах героя первого у нас «социального романа».

Самый замечательный отзыв принадлежит Веневитинову, бесспорно одному из самых выдающихся людей эпохи. Я имею в виду заметку о второй «песни» «Евгения Онегина», появившуюся в 4-х NoNo «Московского вестника» (издававшегося Погодиным) 1828 года (после смерти автора), где читаем: «Вторая песнь по изобретению и изображению характеров несравненно превосходнее первой. В ней уже исчезли следы впечатлений, оставленных Байроном, и в «Северной пчеле» напрасно сравнивают Онегина с Чайльд-Гарольдом. Характер Онегина принадлежит нашему поэту и развит оригинально. Мы видим, что Онегин уже испытан жизнью; но опыт поселил в нем не страсть мучительную, не едкую и деятельную досаду, а скуку, наружное бесстрастие, свойственное русской холодности (мы не говорим — русской лени). Для такого характера всё решают обстоятельства. Если они пробудят в Онегине сильные чувства, мы не удивимся: — он способен быть минутным энтузиастом и повиноваться порывам души. Если жизнь его будет без приключений, он проживет спокойно, рассуждая умно, а действуя лениво» (Полн. собр. соч. Д. В. Веневитинова, изд. А. П. Пятковского, 1862, с. 225–226)¹.

Вот именно: «русская холодность», плохая работоспособность, неумение увлечься каким-либо делом или идеею и большое умение скучать — таковы характерные черты Онегина как типа психологического, гораздо более важные, чем его бытовые признаки. Эти-то черты и делают Онегина натурою заурядною. Не являть «русской холодности», быть не только человеком, действующим не лениво, и притом — не в исключительных условиях каких-либо сильных воздействий или «приключений», а постоянно, при обычном течении жизни, — это значило тогда, как и потом, быть натурой