Из «Истории русской интеллигенции». Часть I - Дмитрий Николаевич Овсянико-Куликовский

С этим-то обскурантом, да еще злостным, и сошелся великий критик.

В резком и несправедливом отзыве Белинского о Чацком нельзя не видеть следов какого-то внутреннего возмущения против направления умов молодого поколения в 20-х годах и дальнейших отголосков этого направления у немногих отдельных лиц в 30-х, например у Герцена и Огарева. Это станет очевидным, если обратим внимание на следующее. В том месте статьи, где говорится, что Фамусовы и прочие — не представители общества, пояснено: «Общество всегда правее и выше частного лица, и частная индивидуальность только до той степени и действительность, а не призрак, до какой она выражает собою общество» (следовательно, борьба с Фамусовым и прочими — это борьба с призраками, а не с «обществом»).

Фраза — гегелианская, но под нею скрывался особый мотив — протест против тех, которые, отрицая Фамусовых и прочие «призраки», мнили себя деятелями, двигателями общественной мысли. Не понимая, что такое общество (под этим термином, очевидно, следует здесь понимать государство в гегелианском смысле), эти «либералы» приняли отживающих Фамусовых за истинных представителей «общества» и оказались «Дон Кихотами», «мальчиками на палочке верхом» и т. д. Здесь, только в другой форме, повторена сентенция письма 1837 года: «…заниматься политикою могут только пустые головы»⁹. Горячность, с которою Белинский обрушивается на Чацкого, была отзвуком жарких споров с Герценом, подзадоривавших Белинского и заставлявших его доводить свою мысль до крайности. Есть свидетельство, дорисовывающее эту горячность спора в эпоху, когда Белинский уже был близок к перемене настроения и воззрения. Анненков, упоминая о стычках Белинского с Герценом, как они описаны у последнего, рассказывают далее: «Герцен добавлял еще свое описание изустно следующею подробностью. Когда, через год после первого столкновения с Белинским, Герцен явился в Петербург, он уже застал там Белинского и, разумеется, возобновил с ним распрю по поводу нового учения». И тогда-то, — рассказывал Герцен, — в жару спора со мной Белинский прибег к аргументу, прозвучавшему необычайно дико в его устах. «Пора нам, братец, — сказал критик, — посмирить наш бедный, заносчивый умишко и признаться, что он всегда окажется дрянью перед событиями, где действуют народы с своими руководителями и воплощенная в них история». «По сознанию Герцена, он пришел в ужас от этих слов, тотчас же замолчал и удалился. Ему показалось, что тут совершилось какое-то отречение от прав собственного разума, какое-то непонятное и чудовищное самоубийство» (Анненков. Воспоминания и критические очерки, III, 18)¹⁰. Этот рассказ достаточно вразумительно поясняет то, что говорит Белинский (в статье о «Горе от ума») о Чацком, о его умничаний, а также и то, что говорится там об «обществе», которое «всегда правее и выше частного человека».

В другом месте статьи, отзываясь о Чацком значительно мягче, критик — так кажется — вспомнил своего молодого приятеля-противника Герцена: если взять Чацкого не как художественный образ, а только как «выражение мыслей и чувств» автора, то он представится «уже с другой точки зрения». «У н_е_г_о м_н_о_г_о с_м_е_ш_н_ы_х и л_о_ж_н_ы_х п_о_н_я_т_и_й[27], но все они выходят из благородного начала, из бьющего горячим ключом источника жизни. Его остроумие вытекает из благородного и энергического негодования против того, что он справедливо или ошибочно почитает дурным и унижающим человеческое достоинство, и потому его остроумие так колко, сильно и выражается не в каламбурах, а в сарказмах…»[28] (указ. изд., т. V, с. 88–89)¹¹.

Так образ Чацкого впутывался в споры, служа художественною формою мышления, направленного на выработку понятий об отношении личности к «обществу», к действительности, о нравственном праве личности негодовать, протестовать, отрицать. То или иное отношение к Чацкому являлось показателем направления общественной мысли. Спорящие исходили из отвлеченных формул Гегеля, а орудовали, обращаясь к русской действительности, художественными «формулами» Грибоедова. Поэт 20-х годов помогал молодым идеалистам 30-х мыслить, спорить, отстаивать свои взгляды, вырабатывать общественные идеи. Такое значение могут иметь, такую услугу мысли могут оказывать только реальные художественные образы.

Любопытно отметить, как резко изменился взгляд нашего критика на комедию Грибоедова с той поры, когда он только еще искал «примирения» с действительностью, именно с 1834 года: в «Литературных мечтаниях» мы находим иной образ о «Горе от ума», в существе совпадающий с отзывом Полевого. Здесь мы читаем: «Комедия Грибоедова есть истинная divina comoedia…[29], ее персонажи давно были вам известны в натуре, вы видели, знали их еще до прочтения «Горя от ума», и однако же, вы удивляетесь им, как явлениям совершенно новым для вас: вот высочайшая истина поэтического вымысла!» Здесь метко схвачена известная особенность реального искусства: его образы опираются на соответственные данные обыденно-художественного мышления, но перерабатывают их так, что в результате получается нечто как бы новое. — Но только при чем тут «divina comoedia»? «Лица, созданные Грибоедовым, — продолжает критик, — не выдуманы, а сняты с натуры во весь рост, почерпнуты со дна действительной жизни; у них не написано на лбах их добродетелей и пороков; но они заклеймены печатью своего ничтожества, заклеймены мстительною рукою палача-художника…» Затем, воздав должное языку Грибоедова, Белинский заключает свой отзыв утверждением, что, несмотря на некоторые недостатки, пьеса Грибоедова есть произведение «образцовое» и «гениальное» и что русская литература «лишилась в Грибоедове Шекспира комедии» (указ. изд., т. I, с. 373)¹².

Чтобы от этого взгляда перейти к тому, который изложен в статье «Горе от ума», нужно было сделать много шагов вперед по пути «примирения» с действительностью и дойти до бесповоротного осуждения стремлений деятелей 20-х годов. Эти шаги и были сделаны Белинским в период от 1835 до 1839 года, когда и была написана статья о «Горе от ума», появившаяся в № 1 «Отечественных записок» 1840 года.

3

«Примирение» с действительностью, хотя бы частичное и очень условное, было психологическою необходимостью. В полном разладе с действительностью могут жить только натуры не от мира сего. Белинский не принадлежал к их числу. Он был глубоко чувствующая и мыслящая натура с ясно выраженным призванием деятеля жизни, борца за идеал, — и ему, как и другим, ему подобным, психологически невозможно было игнорировать действительность и успокоиться на сознании своего разлада с нею. Психологическая потребность, о которой мы говорим, состоит в том, чтобы, чувствуя свой разлад с действительностью, найти в ней же какую-либо точку опоры, хотя бы воображаемую. Так, старые славянофилы «нашли» опору себе в патриотическом культе идеализированных «древлерусских» начал… Позже народники «нашли» себе могущественную — воображаемую — опору в идеализированном ими народе… Бывает и так, что для отыскания точки опоры стоит только не рассчитать своих сил и вообразить, что «времена созрели» или «мы