Из «Истории русской интеллигенции». Часть I - Дмитрий Николаевич Овсянико-Куликовский

отсюда одну фразу: «…как человек умный, он не был в числе отсталых…», а выражение: «…как человек хитрый и осторожный» — нам пришлось бы заменить выражением: «…как человек, относящийся к вещам и людям скептически и критически». Кажется, такая замена была бы уместна и по отношению к самому А. Н. Раевскому[36]. По-видимому, это был не «осторожный и хитрый человек себе на уме, а именно скептик, с большим запасом той «русской холодности», которую Веневитинов видел в Онегине, — русский Мефистофель, каким он и представлен в «Демоне», «охлажденный ум», загримированный à la Байрон, и, в сущности, «добрый малый», — по выражению Веневитинова, «рассуждающий умно, а действующий лениво»⁸. Если возьмем первое впечатление, произведенное А. Н. Раевским на Пушкина (в 1820 г. на Кавказе): «…старший сын его (генерала H. H. Раевского) будет более, нежели известен», — в письме поэта к брату от 24 сентября 1820 г. из Кишинева[37] ⁹, потом стихотворение «Демон» (1823) и, наконец, Онегина, то получим, так сказать, ряд нисходящих ступеней от возвеличения этого «типа» к его развенчанию, к критическому и явно ироническому изображению его. Но в этом изображении есть заметная двойственность. С одной стороны, здесь — ироническое описание хандры Онегина и его неумения найти выход из этого состояния душевной угнетенности: пробовал он заняться литературою — дело не пошло на лад; задумал привить себе умственные вкусы и интересы мысли, углубился в серьезные книги — но и тут ничего не вышло: «…читал, читал, а все без толку»; Онегин представлен каким-то неудачником. А с другой стороны, Пушкин в скучающем, апатичном, опустившемся Онегине находит что-то привлекательное, не совсем заурядное, отнюдь не пошлое и как будто значительное. И, словно обращаясь мысленно к Раевскому и оживляя свои лучшие воспоминания о нем, поэт говорит об Онегине и о себе (гл. I, строфа XLV);

Вот именно этим сочувствием разочарованности и скептицизму Раевского — Онегина и смягчается тот сатирический элемент, который мы находим в изображении этого типа. И у нас само собою, в последнем итоге, оседает впечатление, которое можно выразить так: хотя и жизнь и хандра Онегина и «Онегиных» конца 20-х годов были пусты и не свидетельствовали о большой содержательности души, но все-таки разочарованность, апатия, озлобленность этих людей имели свое оправдание, свое психологическое обоснование и не были одним сплошным ломанием, одною лишь «красивою позою». За «позою» скрывался действительно особый «недуг», причины которого были довольно сложны (на них указал с особым остроумием проф. Ключевский в блестящей статье «Предки Евг. Онегина», — Русская мысль, 1887, февраль), а симптомы — довольно разнообразны и психологически значительны: они проявлялись и в сфере умственной, и нравственной, и волевой. Мы остановимся здесь на одном из них, именно на том, о котором я уже упоминал выше: Онегин оказывается каким-то неудачником в жизни.

3

Неудачники бывают разные. Здесь я имею в виду тех, о которых можно сказать, что им почему бы то ни было не удалось осуществить свою общественную стоимость. Понятие «общественной стоимости» человека я старался установить в книге о Гоголе[39] ¹⁰. (гл. III). Не буду повторять здесь того, что сказано там, и только приложу эти понятия «общественной стоимости» и ее утраты или неосуществления к герою первого у нас «социального романа».

Человек с умом, с некоторыми хорошими задатками, с пониманием вещей, Онегин, казалось бы, легко мог найти свое место в жизни, свое дело, тем более что он принадлежал к тому классу, которому были открыты разные поприща деятельности. К тому же и время было (в первой половине 20-х годов) вовсе не глухое, напротив — очень оживленное, и дела было много. Для мыслящих и энергичных людей, одушевленных идеею общего блага, было к чему приложить свои душевные силы, несмотря на препятствия, которые создавались аракчеевской реакцией. Читая мемуары и письма деятелей той эпохи, мы поражаемся контрастом между растущею реакциею и растущим движением умов. В противоположность тому, что являет нам последующая история наших общественных движений, тогда реакция не действовала на умы угнетающим образом. Мы не видим того упадка духа, того хронического состояния испуга, подавленности и приниженности душевных сил, которым обычно обозначались позже периоды усиленной реакции[40] ¹¹.

Широко разлившееся движение создавало почву, на которой сравительно легко осуществлялась «общественная стоимость» всякого неглупого человека, который хотел бы сбросить праздное и бесцельное существование и почувствовать себя деятелем жизни, гражданином, ощутить свою психологическую связь с целым, как он понимал это целое. Для этого не было даже необходимости непременно сделаться членом «Союза благоденствия» или масонских лож и тайных обществ. Можно было найти себе удовлетворяющее дело и на так называемой «легальной почве». Известно, что некоторые из «декабристов», кроме своей тайной деятельности, работали в духе своих идей и открыто, например, по важнейшему, очередному тогда вопросу об улучшении положения крестьян и по подготовке отмены крепостного права[41] ¹². Литература, очень оживившаяся в ту пору, вопросы просвещения, распространения гуманных идей, борьба с общественным обскурантизмом — все это призывало людей мыслящих и отзывчивых к усиленной деятельности, вовсе не запретной, и сулило ту долю душевного удовлетворения, которая зачастую могла сойти за осуществление общественной стоимости. Волна общественного возбуждения захватывала тогда не только Чацких, которых было много, но и Онегиных, страдавших недугом душевной усталости или, по выражению Пушкина, «преждевременной старостью души» ¹³.

И вот оказывается, что, несмотря на все это, находились люди, которые во цвете лет и сил умудрялись «разочаровываться» и опускать руки — до срока, до того времени, когда в самом деле осуществление «общественной стоимости» или хотя бы ее иллюзия оказались для них невозможными.

Присматриваясь ближе к той оживленной эпохе, мы уже встречаем признаки или отдельные проявления намечающейся душевной усталости, иногда дряблости, скороспелой разочарованности — вообще той психической неустойчивости, которою русский человек наделен, по-видимому, от природы или от прошлой истории и от которой он может со временем излечиться только оздоровляющим действием дальнейшей — более здоровой — истории. Эти симптомы обнаруживались спорадически в мелочах, в настроении отдельных лиц, в неумении справиться с внутренними противоречиями, в модной байронической разочарованности, в напускном презрении к людям, в поисках сильных впечатлений. Пушкин с необыкновенною прозорливостью отметил эти черты еще на заре своей