Исторія русской интеллигенціи. Часть II - Дмитрий Николаевич Овсянико-Куликовский
Въ свое время кое-кто изъ народниковъ обвинялъ Успенскаго въ «клеветѣ» на народъ. Это обвиненіе уже тогда было признано ложнымъ. Съ болью сердца, съ тою же горечью, съ какою произноситъ свои филиппики «балашовскій баринъ», писалъ Успенскій свои очерки, и почти все, что говоритъ этотъ «баринъ» о своихъ отношеніяхъ къ народу, было выраженіемъ чувствъ и мыслей самого Успенскаго. А говоритъ «балашовскій баринъ» слѣдующее.
Онъ — овца, отбившаяся отъ стада, а это стадо — народъ. Въ противоположность Михайлѣ Михайловичу, у котораго связи съ привилегированной средой не порваны, у него уже нѣтъ съ нею никакихъ связей. Его прежняя жизнь и дѣятельность — какъ помѣщика, мирового посредника, земскаго дѣятеля представляется ему исполненною всякой лжи, фальши, условныхъ понятій, сдѣлокъ съ совѣстью, — онъ отрекся отъ нея навсегда. Возврата для него нѣтъ. И пусть всѣ его надежды — найти успокоеніе и удовлетворяющую дѣятельность въ народѣ или около него — оказались призрачными и смѣнились горькимъ разочарованіемъ, онъ все-таки останется здѣсь, въ деревнѣ, куда его прибили волны его прошлой жизни и куда его тянетъ уже не только «идея», но и какой-то слѣпой инстинктъ, тотъ самый, который заставляетъ отбившуюся овцу искать свое стадо. Стараясь объяснить это чувство, этотъ инстинктъ, онъ пространно развиваетъ популярна въ тѣ времена, но по существу невѣрную мысль, будто у насъ не было и нѣтъ «настоящей» — въ европейскомъ смыслѣ — аристократіи и другихъ «правящихъ классовъ», вѣками оторванныхъ отъ народа и выработавшихъ свою культуру, психологію, идеологію. Вспоминаетъ онъ по этому поводу «случайное» происхожденіе крупныхъ владѣній помѣщиковъ, жалованныя земли, демократическое происхожденіе многихъ громкихъ фамилій, откуда уже недалеко до утѣшительнаго вывода, что разложеніе высшихъ классовъ у насъ — дѣло легкое, выходъ оттуда не такъ ужъ труденъ, и тяготѣніе къ народу является не только внушеніемъ совѣсти или идеи, но и стихійнымъ влеченіемъ демократическаго инстинкта. Высшіе классы вышли изъ народа и, не успѣвъ отлиться въ законченныя и стойкія формы, уже разлагаются и выдѣляютъ изъ своей среды піонеровъ, инстинктивно тяготѣющихъ къ народу и стремящихся слиться съ нимъ.
Далеко не идеализируя народа, относясь къ нему рѣзко-критически и иронизируя надъ тѣми «иллюстраціями», которыми народники «расписывали» мужика, видя въ немъ «идеальный типъ», балашовскій баринъ однако дѣлаетъ уступку властной идеѣ времени, когда говоритъ: «Онъ (мужикъ) такъ же изуродованъ, какъ и нашъ братъ съ краснымъ околышемъ; но знаете что?.. То тамъ, то сямъ изрѣдка мелькаютъ какія-то черты въ обиходѣ мужицкой жизни, которыя почти приравниваютъ его къ мужику иллюстрированному… Что изуродованъ онъ — это вѣрно; но въ немъ еще живетъ много самыхъ образцовыхъ, въ смыслѣ приведенной иллюстраціи, свойствъ»[45]. (229–230). А «приведенная иллюстрація», вложенная нѣсколько выше въ уста одного молодого энтузіаста, сводится къ тому, что мужикъ, въ качествѣ искреннаго земледѣльца, является типомъ чрезвычайно гармоничнымъ, и разностороннимъ. Онъ самъ удовлетворяетъ всѣмъ своимъ потребностямъ и работаетъ физически и головой въ самыхъ различныхъ направленіяхъ. По своему онъ и агрономъ, и ботаникъ, и зоологъ, и метеорологъ, и медикъ, и механикъ, и инженеръ, и все, что угодно. Необыкновенная разносторонность мысли и творчества! Читая остроумную страницу, гдѣ все это изложено (227–228), неосвѣдомленный въ исторіи нашихъ идей и направленій читатель, пожалуй, усмотрѣлъ бы здѣсь злую иронію, пародію… Но не подлежитъ сомнѣнію, что Успенскій, воспринявшій извѣстную «формулу прогресса» Михайловскаго, писалъ эту остроумную страницу съ глубокою вѣрою въ справедливость формулы и, вслѣдъ за Михайловскимъ, видѣлъ въ крестьянинѣ-земледѣльцѣ представителя «высшаго типа личности», оставшейся только на «низшей ступени» ея развитія (съ прибавленіемъ различныхъ ущербовъ, вытекающихъ изъ неблагопріятныхъ условій, какими обставлена вся жизнь крестьянина). Формула Михайловскаго въ тѣ годы почти безраздѣльно господствовала надъ умами передовой части общества. Успенскій не могъ отнестись къ ней критически, но когда онъ подводилъ подъ нее результаты своихъ наблюденій надъ народною жизнью, то ему приходилось сдерживать силу своего необыкновеннаго юмора, чтобы не вышло своего рода пародіи на формулу. Читая вышеуказанную страницу, такъ и чувствуешь, что, дай Успенскій еще немного воли юмору, — и формула не выдержитъ этого искуса.
И дѣйствительно, Успенскій своей дальнѣйшей литературной дѣятельностью, самъ того не желая, содѣйствовалъ паденію формулы Михайловскаго. Изслѣдуя «власть земли» и земледѣльческаго труда надъ бытомъ, понятіями и психикою крестьянина, онъ показалъ, какъ не оправдывается русской крестьянской дѣйствительностью ученіе Михайловскаго о гармоническомъ, всестороннемъ развитіи личности путемъ раздѣленія труда между органами (а не между особями) и о необходимости различать ступени и типы развитія. «Типъ», представляемый разносторонностью и «гармоничностью» крестьянской психики, оказывается отнюдь не высшимъ, а низшимъ…
Но объ этомъ у насъ будетъ рѣчь впереди. Вернемся къ балашовскому барину. Свои признанія онъ оканчиваетъ такъ: «Что же я такое? Я просто овца безъ стада[46]… Я отбился, или меня отогнали, не знаю хорошенько, отъ моего стада, отъ народа, съ которымъ у меня нѣтъ никакой внутренней разницы[47], и я въ тоскѣ шатаюсь по россійскому интеллигентному пустырю… Куда же пойти, гдѣ жить? Тутъ-то вотъ и подвернулись иллюстраціи къ русскому мужику… Ну, разумѣется, больше мнѣ некуда итти, какъ къ нему!.. Я вотъ буду — тутъ!» На вопросъ, что же будетъ онъ дѣлать здѣсь, въ деревнѣ, онъ отвѣчаетъ: «Почемъ я знаю!.. Знаю, что мнѣ надо жить тутъ, и больше ничего… Понадоблюсь я имъ — отлично, не понадоблюсь — буду сидѣть и пить славянскую…» (240). — Онъ все еще не теряетъ надежды, что со временемъ «понадобится» мужикамъ… «Кой-что я знаю больше ихъ», говоритъ онъ: «стало-быть — жить тутъ и ждать… Вотъ и все!».
Но изъ послѣднихъ строкъ очерка мы узнаемъ, что балашовскій баринъ скоро уѣхалъ изъ деревни. Неизвѣстно, уѣхалъ ли онъ по доброй волѣ или по «независящимъ обстоятельствамъ». Успенскій ограничивается сообщеніемъ, что «разсказывали о пріѣздѣ какой-то дамы» и что «въ исторіи барина вообще оказывалась какая-то невысказанная и необъясненная имъ сторона». Во всякомъ случаѣ «овца» такъ и осталась «безъ стада».
4.
Гл. Успенскому приходилось сдерживать силу своего разлагающаго