Хранители чудес - Элиот Стайн

насколько важна их семья для этого общества, — ответил Балла. — Правда в том, что наша традиция исчезает. Интернет, журналисты — вот кто заменил джели в наши дни. Поэтому, если мы не будем заботиться о наших традициях и не научим этому наших детей, чудо исчезнет. Если это случится, народ манде, моя семья, потеряет свою идентичность. Через сто лет меня здесь не будет — возможно, не будет и моих детей. Но что станет с моими внуками, если я не сохраню эту традицию? Я всегда говорил детям: вы не обязаны быть балафонистами, если не хотите. Вы можете быть кем угодно, хоть следующим Обамой, — лишь бы вы принесли балафон в Белый дом.

Солнце опускалось за горизонт, пока небо и песок не стали одинаково красными. Я спросил Баллу: если однажды его объявят новым балатигуи, бросит ли он свою жизнь в Медфорде и все, к чему стремился, чтобы вернуться в Ньягассолу?

— Только Бог знает, наступит ли этот прекрасный день, — сказал он. — А я знаю только, что в будущем может случиться что угодно, как хорошее, так и плохое.

Он прав. Невозможно быть готовым к тому, что твою жизнь перевернет трехмесячная виза, женщина, говорящая на знакомом языке в далеком баре, или обнаружение аномального образования во время обычной маммографии.

— Но, если такое когда-нибудь случится, я бы все отдал, чтобы вернуться сюда, да. Это даже не вопрос. Это нечто гораздо большее, чем я сам.

Стояла сырая ноябрьская ночь, холодный ветер завывал над Балтийским морем и проносился по узким мощеным улочкам Истада, расположенного на южной оконечности Швеции. Укрывшись под зонтиком, я проследовал вдоль хаотичных рядов фахверковых коттеджей к церкви XIII века, чей темный шпиль возвышался над средневековым рыночным городом словно ведьминский колпак, и осторожно постучал в деревянную дверь внизу. Мне неспешно открыл мужчина в длинной синей тунике, тень широкополой фетровой шляпы скрывала его лицо.

— Я Роланд, — сказал он, выходя из дверного проема и глядя на стрелки часов на башне. — И нам уже пора.

В мгновение ока 74-летний крепыш захлопнул дверь и быстро зашагал по ступеням, ведущим от основания башни к его каморке на четырнадцатом этаже, над колокольней. Я последовал за ним по тускло освещенной и покрытой паутиной винтовой лестнице, ее сто десять изношенных деревянных ступеней стонали при каждом шаге. Отперев стальную огнеупорную дверь в верхней части лестницы, Роланд ненадолго остановился, чтобы дать мне перевести дух, затем быстро поднялся еще на два этажа и протиснулся мимо трех громадных колоколов к последней лестнице. Затем, пригнувшись под толстой деревянной балкой, он через небольшой люк пробрался в темную комнату смотрителя башни. Там он зажег два светильника, со скрежетом повернул металлический рычаг, чтобы закрыть люк, и улыбнулся.

— Вы же не хотите стоять прямо на колокольне, когда часы пробьют девять? — спросил он.

Мгновением позже деревянные половицы завибрировали: металлические шестеренки с диким скрежетом вывели колокол весом в три тонны и 300 кило на орбиту прямо под нашими ногами, создавая лязгающую какофонию, от которой содрогнулись недра святилища. Я схватился за балку, чтобы устоять на ногах, а Роланд, держа медный рог длиной четыре фута, спокойно смотрел из окна в северной стене колокольни на раскинувшийся внизу город, осматривая горизонт на предмет пожаров и любых других признаков опасности. Когда звон колоколов стихал до гула, он просовывал рог через открытое оконное стекло и истошно, жутко дудел в него, заверяя 29 тысяч жителей города, что все в порядке. Он повторял эти призывы каждые пятнадцать минут, поочередно высовываясь из четырех окон башни в направлении север — восток — юг — запад с девяти вечера до часу ночи, точно так же, как делал это на протяжении последних 57 лет.

Сегодня Роланд Борг — один из последних ночных дозорных в мире и, вероятно, самый близкий — по современным меркам — к средневековым стражам человек. Почти каждую ночь последних 500 лет с наступлением в этом прибрежном поселке темноты на башню истадской церкви Святой Марии поднимался одинокий дозорный, чтобы наблюдать за распростертым внизу городом, и на протяжении последних 103 лет такими дозорными становились мужчины семьи Борг. Дед Роланда, Фриц, взял на себя эту роль в 1921 году, и его шерстяной плащ весом в целых восемнадцать кило, в котором он отважно спасался от холодных шведских зим, до сих пор висит в углу на стропилах храма. Двадцать лет спустя сын Фрица, Хелмер, сменил его на посту; он же отлил семикилограммовую геральдическую трубу, в которую Роланд трубит по ночам.

Роланд — единственный оставшийся в Скандинавии ночной дозорный — играет поистине уникальную роль. Ночь за ночью в одиночестве, невидимый, словно призрак, он бродит по башне и замечает все, при этом оставаясь никем не замеченным. Закутанный в плащ до пят и идущий на свой пост в мерцающем свете, он — персонаж совсем другого времени; его невысокая фигура, медный инструмент и округлые очки делают его похожим и на умудренного опытом чародея, и на седовласого Гарри Поттера. В скромном жилище Роланда, обшитом деревянными панелями, нет ни ванной, ни кухни, ни кровати, ни беспроводного Интернета. Здесь нет даже центрального отопления, и единственным спасением от долгих холодных шведских ночей является крошечная утепленная угловая каморка, в которую удалось втиснуть лишь электрический обогреватель, икеевское кресло, телевизор, старый кнопочный телефон для вызова пожарной службы в случае необходимости, а также коллекцию плакатов Элвиса и рисунков внуков Роланда, которые он развесил по стенам.

Последние 49 лет никому не разрешалось подниматься на башню вместе с Роландом.

— Когда работал мой отец, посетителей пускали сюда с девяти до одиннадцати вечера, — говорит он, заводя перемотанный изолентой будильник, который он использует вместо наручных часов, чтобы следить за временем.

По иронии судьбы, в 1975 году пожарные сочли старейшую пожарную каланчу в Истаде пожароопасной и фактически закрыли ее от внешнего мира для всех, кроме дозорного. Но когда Роланд узнал, что я хочу поговорить с ним, он настоятельно попросил городские власти сделать исключение и пустить меня в башню, чтобы я мог понаблюдать за работой дозорного.

— Роланд совершенно не привык к тому, что люди интересуются его работой. У ночного дозорного там образовался свой собственный пузырь, своя собственная вселенная, — сказал мне один из сотрудников администрации перед приездом.

«Он с нетерпением ждет встречи с вами, — написал другой. — Это очень важно для него».

Мне же показалось, что Роланд чувствует близкое окончание своей службы в башне, и догадывается, что ему, возможно, выпадает последний шанс поговорить с кем-нибудь о деле всей своей жизни. Итак, в течение семи дней в Истаде и четырех холодных ночей, проведенных в сторожевой каморке вместе с Роландом, я узнал совершенно невероятную историю о том, как этот идиллический средневековый городок стал вымышленной столицей убийств в Швеции, как полуслепой дозорный помог защитить его от одного из самых известных преступников страны и как этот хладнокровный беглый преступник пообещал вернуться в Истад, чтобы отомстить. Но прежде всего, в век датчиков дыма, уличного освещения и видеонаблюдения, я задумался о том, кому нужен последний ночной дозорный, когда за всем следят технологии.

Ночные дозорные так или иначе существовали с незапамятных времен, начиная с тех дней, когда люди только научились бояться темноты. Исследования показывают, что наши древнейшие предки, по видимости, спали большими группами под открытым небом, бодрствуя по очереди, чтобы кто-то всегда был начеку в случае потенциально таящейся в темноте опасности^{33}. На самом деле уже давно можно утверждать, что древнейшая из профессий — это не «женщины ночи», а как раз мужчины ночи.

Первым ночным дозорным был пророк Иезекииль, которому, согласно ветхозаветной истории (Иезекииль 33:1–9), Господь повелел предупреждать народ Израиля о возможных захватчиках^{34}. Это была задача жизненной важности, и Бог предупредил: если Иезекииль, заметив опасность, не протрубит в свою трубу, и по этой причине кто-то погибнет, то «кровь его взыщу от руки стража». В Древнем Риме император Август ввел должность вигилов (сторожей) после того, как в VI веке н. э. в городе вспыхнул пожар.