Наследие Хиросимы - Эдвард Теллер

К докладу Генерального консультативного комитета приложили два дополнительных заключения, позднее названных мнением большинства и меньшинства, хотя основная рекомендация была единогласной. Заключение большинства подписали Оппенгеймер, Джеймс Б. Конант, Ли Дюбридж, Хартли Роу, Сирил Смит и Оливер Э. Бакли. В последнем абзаце говорилось: «Отказываясь от разработки супербомбы, мы видим уникальную возможность собственным примером ограничить масштабы войны, рассеять страхи и пробудить в человечестве надежду». В заключении меньшинства, подписанном Ферми и И. И. Раби, утверждалось: «Отсутствие предела разрушительной силе этого оружия делает опасным для всего человечества само его существование и знание о том, как его создать. При любом рассмотрении это неизбежное зло. Поэтому мы считаем важным, чтобы президент Соединённых Штатов сообщил американскому народу и всему миру: с точки зрения основополагающих этических принципов мы считаем начало разработки такого оружия неправильным».

Отрицательную рекомендацию Генерального консультативного комитета не сразу сообщили Лос-Аламосу. Предприняли попытку скрыть от лидеров Конгресса, что близкие к проблеме учёные могут не согласиться с заключением комитета.

Через несколько дней после заседания комитета я выехал из Лос-Аламоса в Вашингтон на встречу с сенатором Брином Макмэхоном, председателем Объединённого комитета Конгресса по атомной энергии. По пути я заехал к Ферми в Чикаго. Несмотря на наши близкие личные отношения и на то, что он знал о моём почти отчаянном интересе к термоядерной программе, Ферми наотрез отказался даже намекнуть на решение комитета. Но по тону его слов было ясно: Ферми, а возможно, и весь комитет не поддерживали масштабную ускоренную программу. Пока я был в кабинете Ферми, мне позвонил Джон Мэнли — секретарь Генерального консультативного комитета и заместитель директора Лос-Аламоса. Он попросил меня не встречаться с сенатором Макмэхоном. Я спросил почему. Мэнли ответил, что лидерам Конгресса не следует думать, будто среди учёных нет единства по термоядерному вопросу. Я сказал, что у меня назначена встреча с сенатором Макмэхоном и я намерен её провести. Мэнли настаивал, чтобы я этого не делал. Я предложил позвонить сенатору и сказать, что отменяю поездку в Вашингтон, потому что меня попросили с ним не встречаться. Тогда Мэнли сдался: «Ладно. Идите к нему».

Когда я встретился с сенатором Макмэхоном, я всё ещё не знал содержания доклада Генерального консультативного комитета, а он мне его не раскрыл. И всё же, ещё до того как я успел спросить о докладе, он резко высказался: «Я прочитал этот доклад, и меня от него тошнит». Я всё ещё не понимал, к какой рекомендации пришёл комитет, но сказал сенатору Макмэхону, что для обороны страны жизненно важно продолжить термоядерные работы. Он заверил меня, что сделает всё от него зависящее, чтобы водородная бомба стала реальностью.

Достоверно узнать о рекомендации комитета мне удалось лишь почти через две недели. Вернувшись в Лос-Аламос, Мэнли пригласил меня к себе и показал оба заключения — большинства и меньшинства. Между ними я почти не увидел разницы и решил, что термоядерную программу фактически похоронили.

Но я совершенно ошибался. Доклад вызвал у учёных Лос-Аламоса прямо противоположную реакцию. Разумеется, сразу же работы над термоядерной бомбой прекратились: доклад был равносилен прямому приказу. Однако через несколько дней стали ясны его последствия. Казалось, учёных Лос-Аламоса ограничивают мелкими усовершенствованиями старого направления — деления ядер. Но многим, особенно молодым учёным, было трудно подавить в себе стремление к исследованиям нового направления — термоядерных реакций. Доклад комитета как будто грубо формулировал конфликт: пока вы усердно работаете над улучшением атомной бомбы, вы делаете полезное дело; но если добьётесь настоящего прогресса в создании другого вида ядерного взрыва, то поступите безнравственно. Учёные отреагировали психологически. Они разозлились. И переключили внимание на водородную бомбу, а не отвернулись от неё.

Одна лишь эта психологическая реакция на доклад комитета, этот гнев учёных, конечно, не могла создать водородную бомбу. Для решения теоретических и инженерных задач термоядерной программы требовались напряжённая работа и согласованные усилия — невозможные в лаборатории, которой запретили заниматься этой проблемой. Без чёткого разрешения Лос-Аламос не смог бы создать водородную бомбу. Одного пустого гнева было мало. Требовалось решение. Комиссар Комиссии по атомной энергии Страус, сенатор Макмэхон и другие члены Объединённого комитета Конгресса по атомной энергии призывали президента Трумэна это решение принять.

Ирония заключалась в том, что шпион, передавший России наши атомные секреты, сыграл важную роль в решении приступить к созданию водородной бомбы. Клаус Фукс, находившийся в Лос-Аламосе во время послевоенного пересмотра наших знаний о термоядерных реакциях, в конце января 1950 года признался, что передавал секреты коммунистическим агентам. Через четыре дня после признания Фукса президент Трумэн отверг рекомендацию Генерального консультативного комитета и поручил Комиссии по атомной энергии приступить к созданию водородной бомбы.

Распоряжение президента не стало для меня полной неожиданностью. За несколько дней до объявления решения Трумэна я встретил Оппенгеймера на конференции по атомной энергии. Он дал понять, что на высшем уровне принимается решение, вероятно, предписывающее разработку водородной бомбы. Вспомнив, как эффективно он руководил лабораторией во время войны, я спросил Оппенгеймера, действительно ли он займётся водородной бомбой, если президент Трумэн одобрит полномасштабную термоядерную программу. Он ответил отрицательно.

Я был готов к президентскому решению от 29 января 1950 года, но не к формулировке. Президент Трумэн поручил Комиссии по атомной энергии продолжить термоядерную программу, создав впечатление, будто водородную бомбу можно получить, просто затянув несколько последних винтов. Из его заявления люди поняли, что работа почти завершена. На самом деле она ещё не началась. За плечами у нас было восемь лет фантазий, теорий и расчётов о термоядерной энергии, но мы не установили никакой связи между теорией и реальностью. Нам требовалось термоядерное испытание.

Когда президент Трумэн объявил о своём решении, я всё ещё работал в Лос-Аламосской научной лаборатории. Но, огорчённый противодействием Генерального консультативного комитета, я уже принял предложение стать профессором физики Калифорнийского университета в Лос-Анджелесе и планировал начать преподавать осенью 1950 года.

Решение президента Трумэна изменило мои планы. Я предложил термоядерный подход, который теперь разрабатывали в Лос-Аламосе. Раз уж наши усилия получили одобрение президента, я, естественно, хотел довести работу до конца и выяснить, были ли мои идеи верны. Я решительно выступал за полномасштабную термоядерную программу и чувствовал, что обязан взяться за задачу, столь же трудную, как создание атомной бомбы, — хотя теперь её предстояло решать без созвездия знаменитых физиков, участвовавших в военном атомном проекте. Я остался в Лос-Аламосе.

Почти одновременно мы взялись за две жизненно важные задачи. Обе были математическими: подробно пересмотреть наиболее вероятную конструкцию водородной бомбы и подготовить первое в мире