Наследие Хиросимы - Эдвард Теллер
Я был глубоко заинтересован в пересмотре наиболее вероятной конструкции водородной бомбы: она основывалась на одной из моих идей. Подробную проверку проекта начали сразу по двум направлениям, и вскоре она стала напоминать классическую гонку черепахи с зайцем. В одном направлении готовили инструкции и данные для самого быстрого на тот момент электронного компьютера. В другом — талантливый математик Станислав Улам и его трудолюбивый коллега Корнелиус Эверетт вручную выполняли те же вычисления простым, прямым способом. Благодаря математической изобретательности и упорному труду они выиграли гонку: результаты Улама появились ещё до того, как завершили составление длинных инструкций для электронного мозга.
Первые предварительные результаты Улама тревожили. Более полные расчёты обескураживали. Мне было трудно в них поверить. Выводы Улама, казалось, противоречили прежним машинным расчётам. Его работа показывала, что мы пошли неверным путём: конструкция водородной бомбы, которую мы считали наилучшей, вообще не сработает.
Я решил не слишком огорчаться, пока не получу более подробные и точные результаты электронного компьютера. Через несколько недель они подтвердили расчёты Улама. Стало совершенно ясно: планы, на которые мы возлагали больше всего надежд, нужно пересмотреть. Наши теории термоядерных принципов казались надёжными: мы знали, что необходимо сделать. Но уже не могли указать на конкретное устройство и сказать: «Вот как это делается».
Доказательство Улама, что наши идеи о конструкции бомбы ошибочны, сделало абсолютно необходимой проверку остальных термоядерных теорий. Ни одно из наших допущений и общих представлений не было связано с реальностью. Чтобы продолжать разработку практической водородной бомбы, требовалось уверенно опираться на твёрдые, надёжные идеи. Необходимо было установить связь между теорией и практикой. Нам требовалось серьёзное испытание.
Мы отодвинули разработку конструкции бомбы на второй план и сосредоточили главные усилия на подготовке испытания, которое без всяких сомнений подтвердило бы возможность термоядерного взрыва.
Прежде всего требовалось подробно рассчитать предполагаемые результаты первого термоядерного испытания. Из-за нехватки быстродействующих электронных компьютеров большую часть этой изнурительной работы тоже пришлось выполнять вручную. Под руководством Джона Уилера, Рольфа Ландсхоффа и Роберта Рихтмайера вычислительное подразделение Лос-Аламоса произвело невероятное количество численных расчётов. Эти данные были нужны, чтобы сравнить результаты испытания с нашей теорией термоядерного горения.
Во второй половине 1950 года и в первые месяцы 1951-го мы построили сложнейшую аппаратуру для регистрации результатов испытательного взрыва, который должен был длиться лишь ничтожную долю секунды. Чувствительная аппаратура должна была работать очень быстро. Взрыв её испарил бы, но до уничтожения она успела бы зарегистрировать и передать последствия взрыва. Под руководством Элвина Грейвса, Фредерика Райнса, Джека Кларка и Уильяма Огла команды из Лос-Аламоса, Военно-морской исследовательской лаборатории и Радиационной лаборатории Калифорнийского университета установили сложнейшее оборудование на тихоокеанском острове Эниветок.
Тщательного и систематичного Ганса Бете привлекли для проверки наших теоретических расчётов и измерений. Он одобрил работу, и Комиссия по атомной энергии разрешила первые термоядерные испытания. Первое из них включили в серию операций под кодовым названием «Гринхаус».
В месяцы между утверждением наших расчётов и взрывом «Гринхауса» в мае 1951 года я мог сосредоточиться на создании настоящей водородной бомбы. Устройство, которое мы построили для взрыва «Гринхауса», бомбой не было: это был чисто экспериментальный аппарат для проверки научного принципа.
За несколько месяцев до «Гринхауса» Карсон Марк, руководитель теоретического отдела Лос-Аламоса, изложил приезжему адмиралу некоторые трудности, связанные с практической разработкой бомбы. Марк с презрением относился к военным, поэтому пересказал мне ответ адмирала в такой форме: «Он повёл себя как любой другой адмирал. Сказал: „К чёрту трудности. Полный вперёд!“»
Рассказ Карсона меня задел. Потом я стал думать, нельзя ли обойти эти трудности. В конце концов обходные пути привели к новому подходу.
Я руководствовался двумя убеждениями. Улам показал, что наши первоначальные идеи о конструкции практической бомбы неосуществимы. Я также был совершенно уверен: если первая попытка создать практическую водородную бомбу провалится, Генеральный консультативный комитет порекомендует закрыть всю термоядерную программу. Первый успех был необходим. Второго шанса могло не быть.
Я приступил к задаче, стараясь полностью освободиться от первоначальной концепции. Как только мне это удалось, стало ясно: бомбу можно создать и другими способами. Во время напряжённых расчётов для «Гринхауса» многие физики между делом обсуждали окончательную конструкцию бомбы. Некоторые идеи были фантастическими, другие — практичными, но ни одну не изучили полностью. Их отложили в сторону из-за важнейшей необходимости завершить расчёты для испытания. Когда теоретическая работа над «Гринхаусом» закончилась, эти идеи о вооружении можно было исследовать подробно. Стремясь наконец взяться за настоящую задачу, наша группа в Лос-Аламосе полностью сосредоточилась на способах создания реальной бомбы.
Около 1 февраля 1951 года я предложил один из возможных подходов к задаче. Фредерик де Хоффман, опираясь на мою идею, выполнил превосходные расчёты и проработал её последствия. В докладе, по моему мнению, должны были стоять наши подписи. Однако де Хоффман решил иначе: он подписал документ только моим именем, утверждая, что важна идея, а её разработка ничего не значит. Мне до сих пор стыдно, что я согласился.
Тем, кто не был тесно связан с работами в Лос-Аламосе, наш доклад мог показаться внезапным и оригинальным. На самом деле он стал результатом упорного труда и напряжённой мысли многих людей. Идеи ещё не были завершены, но все плодотворные элементы уже присутствовали; при продолжении работы они, несомненно, вскоре сложились бы во что-то конкретное и доказуемое. Если бы после Хиросимы Лос-Аламосская лаборатория продолжила работать в полном составе и в ней остались такие выдающиеся учёные, как Оппенгеймер, Ферми и Бете, кто-нибудь, уверен, пришёл бы к той же идее гораздо раньше — и водородная бомба появилась бы в 1947-м, а не в 1952 году. Я столь же уверен: если бы в нашем докладе за март 1951 года мы не доказали практическую осуществимость водородной бомбы, американскую термоядерную программу свернули бы, и создание успешной водородной бомбы отложилось бы ещё на несколько лет.
В марте и апреле 1951 года я убеждал всех, кто соглашался слушать, что водородную бомбу можно построить. В начале марта я подробно обсудил доклад с директором Лос-Аламосской лаборатории Норрисом Брэдбери, главой теоретического отдела Марком и другими сотрудниками лаборатории. В апреле я изложил свои идеи Гордону Дину, председателю Комиссии по атомной энергии. Дин, казалось, заинтересовался, но был чем-то отвлечён. Выйдя из его кабинета, я обнаружил причину: молния на брюках сломалась, и ширинка была расстёгнута. Дин запомнил мою ширинку, но не мои идеи. Два месяца спустя, когда я снова их излагал, он, похоже, слышал их впервые. Но за это время он успел сказать журналисту, что я «блестящий, хотя и несколько