Прелестная женщина: Записки судебного следователя - Михаил Фролович Чулицкий

Если они умрут по твоей вине, ты поступишь как добрый пастырь, полагающий душу свою за овцы». – «Ты ведь хочешь лишить жизни подобного тебе», – не отставал другой голос. Голоса долго препирались, и наконец первый окончательно взял перевес, сказав: «Барин не ходит в церковь, состоит в связи с кухаркой. Следовательно, он тот, которого Иван Сергеевич Тургенев назвал нигилистом. А убить нигилиста и чухонку-еретичку, лишить их греховной их жизни и взять их мерзкие грехи на себя – это значит и для них сделать доброе дело и вообще совершить благодеяние!»

Все тело и душа горели, как в огне. Старался противопоставить все силы здравого рассудка против этого убедительного внушения и не мог. Голос коварный и хитрый возымел силу, и он решился продать душу черту. Ожидал, что вслед за этим черт появится для переговоров о продаже души, но он не явился, и только послышался голос: «Завтра ты наточишь хорошенько нож, пойдешь и зарежешь их спокойно, как резал в деревне овец или поросят. Я тебе в этом помогу чем могу!»

С надеждой в сердце и радостной улыбкой на губах спокойно уснул. Утром наточил нож, надел старое платье и пошел спокойно к барину…

На этом дневник обрывается.

Врачи признали покушавшегося на убийство юношу страдающим острым галлюцинаторным сумасшествием.

Он был хорошим семьянином и хорошим работником, имел известный достаток. Одно несчастье его было – водка. Обыкновенно он не любил и смотреть на нее, отказывался при угощениях и вообще не пил, но зато уж, если по какому-либо торжественному случаю его уговаривали выпить, он не знал предела. Первую рюмку он проглатывал с отвращением, вторую выпивал без гримас, а затем уже с наслаждением тянул водку стаканами. В следующие дни наслаждение исчезало, и он с мрачным видом просто переливал водку из бутылки в свое горло. На него нападала ненасытная жажда к водке, и в течение нескольких дней он выпивал ее такое громадное количество, какое и простой воды выпить трудно.

Наконец наступал кризис. Он переставал пить и начинал молиться Богу. Молился он с утра и, не переставая, в течение целого дня клал земные поклоны и лазил в угол целовать икону. Иногда, обхватив икону руками, он застывал на месте на несколько часов, и тогда домашние силой, с трудом отнимали у него икону. Кризис проходил, и он опять становился хорошим работником.

Жена имела на него большое влияние. Пьяный он избегал и отворачивался от нее. Когда же случайно его взгляд встречался с ее глубокими печальными глазами, он сразу переставал пить.

Однажды жена его заболела и пролежала три недели в больнице. Через неделю после ее ухода он с горя выпил… Удерживать его было некому, и он пил до самого дня ее возвращения.

Он еще спал, когда она возвратилась утром домой. Он встал и в течение целого дня не заикнулся о водке. По случаю выздоровления жены вечером пришли гости и пили чай; заговорились до позднего часа, и двоюродный брат его со своим товарищем остались ночевать, улегшись на полу. Хозяин весь день был мрачен, постоянно вздрагивал и испуганно оглядывался. На него не обращали внимания, зная, что он только что перестал пить, и радовались, что он забыл о своей упорной в таких случаях молитве.

Ночью он неожиданно вскочил, схватил, при свете теплившейся у образа лампады, лежавший на столе финский нож и ударом в живот убил наповал своего спавшего двоюродного брата. Затем с криком «Режут!» стал наносить удары, к счастью неопасные, проснувшемуся знакомому. Тот успел схватить его за руки, и при помощи прибежавших соседей нож был отнят.

Убийцу связали, но он продолжал кричать, что режут его детей, которые проваливаются сквозь пол, и что нужно сжечь дом, чтобы их достать.

Через несколько дней, сидя под стражей, он перестал кричать и бесноваться и охотно стал давать ответы на вопросы. Он очень жалел, что люди помешали ему сделать доброе дело. Он хотел убить всех бывших в его квартире: и жену, и детей, а потом и себя. Жену необходимо было убить потому, что она колдунья, а всех остальных – для их блага, потому что они уже испорчены его женой.

Его она раньше всех испортила и заставила пить водку. Когда же он начнет пить, она засовывает ему в рот целые клубки волос, так что он не успевает отплевываться. Она никогда не оставляла его в покое, повсюду преследовала его и говорила разными голосами из стены. Теперь ему гораздо легче, потому что после совершенного им убийства жену стащили в ад, и она не мучит его, по крайней мере днем. Ночью же она однажды увела его в ад и там прежде всего посадила ему в живот кошек, которые внутри царапали его.

Затем вокруг него стали ходить ходуном статуи, а перед глазами стали вертеться околоточные. Толпа баб, ругаясь «непотребного свойства» словами, стала его чем-то осыпать, плевать на него и разрывать ногтями его тело… Просил не отворять дверей в тюрьме, потому что он тогда спокойнее.

Днем-то оно как будто все и наяву делается, ну а ночью… того… отсюда подальше надо… кого топить уводят, а кого к жене… Неладное место.

По заключению врачей больницы для душевнобольных, куда он был помещен, на выздоровление его не было никакой надежды.

Тощий старик, лет около семидесяти, с большой седой бородой. В свое время пожил немало и всегда был женолюбив, постоянно изменял своей первой жене и при жизни ее имел семь человек незаконных детей. Лет девять тому назад женился во второй раз на молодой. В последнее время, убедившись, что он уже не способен к отправлению супружеских обязанностей, впал в уныние и стал без всякого повода ревновать жену к каждому встречному; следил за каждым ее взглядом, брюзжал, требовал от нее уверений, что она его любит.

В то же время стал ухаживать за ней так, как не ухаживал ни за кем в течение всей своей жизни, и старался предупредить всякое ее желание. Словом, влюбился в последний раз с небывалым пылом. Жена ничего не имела бы против этого, если бы не ежеминутные требования клятв.

– Клянись мне, что после смерти моей ты будешь продолжать меня любить и не выйдешь замуж!

Надоели ей эти клятвы, и она отрезала ему:

– Ну уж что будет после твоей смерти, до этого