Прелестная женщина: Записки судебного следователя - Михаил Фролович Чулицкий

«Все пропало!» – вихрем пронеслось у него в голове, и он помчался марш-маршем.

Началась бешеная скачка. Лошадь была вся в мыле и храпела, в голове у него звенело, ноги немели, и во всем теле он чувствовал усталость. Он сознавал, что если остановится, то упадет с лошади, и все скакал вперед.

У преследователей лошади были выносливые, и они не отставали. Проскакав около двадцати верст, он сообразил, что по прямой дороге ему не уйти, и решил скрыться в лес. Свернув с дороги в поле, он направился прямо в чащу леса.

Стоявший в стороне на опушке леса крестьянин стал отчаянно махать ему руками и на что-то указывать, но он не обращал на него внимания и все летел… пока не влетел в болото. Лошадь увязла по самое брюхо и упала. Увязая в болоте, падая и поднимаясь, он чуть не на четвереньках добрался-таки до леса и увидел уже ожидавших его там полицейского урядника и старосту с понятыми. Он бессильно опустил голову.

– Сдавайтесь! – кричал полицейский урядник.

– Сдаюсь! – едва слышно отвечал он.

– Бросьте револьвер и шашку!

Револьвер и шашка послушно отброшены в сторону, и он арестован.

Пред вами женщина лет пятидесяти, истощенная, худая, с каким-то особенным блеском в глазах, окаймленных страшными черноватыми впадинами, с бледным, дряблым, морщинистым лицом и дрожащей головой.

Несколько лет тому назад она заявила, что желает открыть революционный заговор, и представила распечатанное письмо, будто бы найденное ею в вагоне железной дороги и написанное, по ее мнению, социалистом. Через несколько дней ею было представлено подобное же, наполненное бессмысленными фразами, другое письмо, которое, по ее словам, было найдено в вагоне конно-железной дороги.

Экспертами было установлено, что оба письма были написаны одним и тем же почерком, а именно почерком заявительницы.

С какой целью написаны были эти письма – от нее нельзя было добиться, потому что она упорно продолжала утверждать, что письма нашла случайно.

Была она и учительницей, и фельдшерицей, и массажисткой, но строго определенных занятий не имела и гостила по несколько дней то у одной знакомой, то у другой. Обыкновенно она сначала узнавала все домашние интересы, а затем вступала в заведование хозяйством: разливала чай, заказывала обед и тому подобное.

Как-то зимой, заметив, что ее знакомая, у которой она уже прожила несколько дней, надевает браслеты, она стала советовать не брать их, потому что, кутаясь в ротонду, их очень легко потерять. Знакомая согласилась с ней, положила браслеты в незапертую шкатулку и ушла гулять. Возвратившись домой, она не застала принимавшей в ней такое большое участие советницы, вместе с которой исчезли и браслеты.

Через несколько дней они встретились на улице.

– Послушайте, как вы меня испугали вашей шуткой… Исчезли внезапно, браслеты взяли…

– Извините, милостивая государыня, вы, вероятно, изволите ошибаться. Я вас не знаю и вижу в первый раз, – последовал ответ.

Спустя несколько дней она зашла неизвестно зачем в квартиру одного из иностранных генеральных консулов. Проходя мимо почтового ящика у дверей, она незаметно вытащила оттуда письмо, в котором оказался перевод на банкирскую контору в сумме около четырехсот рублей. Она решила немедленно его реализировать. С этой целью она отправилась в магазин, купила себе тальму и, назвавшись женою консула, попросила дать ей совет, как получить деньги по переводу на имя мужа, который больной лежит в больнице. Услужливый приказчик сделал на переводе доверительную надпись на свое имя, сказав, что ее мужу остается лишь подписаться. Она поблагодарила, ушла и затем через час принесла перевод обратно с подписью консула под доверенностью. На следующий день деньги были получены и вручены ей.

Когда ее проделки были обнаружены, она заявила, что, считая себя недостойной оправдания, не отрицает взведенных на нее обвинений, но в то же время не может отвечать за свои поступки, потому что она постоянно бывает в каком-то одурении от подкожных впрыскиваний морфия и от приемов громадного количества гофманских капель.

Сделалась она морфинисткой, по ее словам, совершенно случайно.

Ехала она как-то по железной дороге в Петергоф к своей знакомой и, сидя в вагоне, почувствовала на себе чей-то пристальный взгляд. Поневоле она оглянулась и встретилась глазами с каким-то господином средних лет. Он был некрасив, имел даже отталкивающую наружность, тем не менее она не может дать себе отчета, почему ее как-то повлекло к нему; она заговорила с ним и с первых же его слов почувствовала, что он имеет над ней какое-то особенное влияние, что она подпадает под его волю, что он может сделать с ней все, что только будет ему угодно.

Узнав, что у нее болят ноги, он, назвавшись доктором, прописал ей рецепт и велел делать подкожные впрыскивания морфия. Она не могла не послушать его и с этого дня с морфием уже не расставалась.

Недели через две после первой встречи она неожиданно увидела его на вечере у знакомой. Как только она взглянула на него, она затрепетала, как птичка. Что с ней было в этот вечер и как она провела его, она сказать не может, но на следующий день она внезапно заторопилась, схватила том сочинений Тургенева и, не зная ни фамилии, ни адреса доктора, принесла книгу к нему на квартиру.

Доктор, смеясь, встретил ее и спросил, как она отыскала его. Только тогда она опомнилась, захотела дать себе отчет в своем поступке и не могла.

Видя ее изумление и растерянность, доктор сказал, что он вчера загипнотизировал ее и внушил ей принести ему книгу. Она хотела было бежать от этого ужасного человека, но ноги не слушались. С этого момента она стала игрушкой в руках доктора, его орудием.

Конечно, браслеты она взяла по его внушению, так как вырученные за них деньги она отдала ему. Вынула письмо из ящика у консула из простого любопытства, думая, что в письме может заключаться какой-нибудь циркуляр иностранной державы. Первым ее движением, когда она распечатала письмо, было идти возвратить перевод консулу, она и пошла было, но на улице встретила своего мучителя, который тотчас же прочитал по глазам все ее мысли и внушил ей реализировать перевод, а деньги отдать ему. Тогда, больше ни о чем уже не рассуждая, она пошла в магазин. Узнав о необходимости иметь подпись на переводе, она на минуту впала в нерешительность, совесть стала