Сердце Аушвица. Невероятная история любви и выживания в лагере смерти - Дарси Ли

Пробормотав извинения, она на цыпочках выскользнула из-за стола. Пройдя в гостиную, девочка прильнула к роялю, нежно лаская клавиши кончиками пальцев. Глубоко вздохнула, зажала левую педаль, и тихие аккорды вальса заструились в полумраке комнаты. Она играла неторопливо, легко перебирая пальцами по клавиатуре. Прикрыв глаза от удовольствия, она продолжала прислушиваться, боясь быть застигнутой врасплох. Улыбка расцвела на ее лице – похоже, хитроумный план сработал, и никто не помешает ей наслаждаться пленительными звуками музыки.

Но миг счастья был до обидного краток! Джини вздрогнула, когда чья-то сильная рука грубо сорвала ее со стула.

– Юджиния Гизела Вайн! Не такая уж ты хитрая, как тебе кажется! Сперва сделай уроки.

Огрызаясь и бормоча проклятия себе под нос, Джини поплелась за Когут наверх.

После двух мучительных часов, проведенных за учебниками, Джини наконец смогла вернуться к своему любимому занятию. Три раза в неделю к ним приходил учитель музыки. Сегодня они работали над особенно сложными пассажами, и учитель, как, впрочем, и все обожаемые ею преподаватели, не скупился на похвалу. Но во время урока она краем уха услышала разговор мамы с Па по телефону, и ее плечи поникли. Неужели он не понимает, что у нее сейчас урок музыки? Драгоценные часы с учителем выпадали всего трижды в неделю, и этого было до обидного мало. Именно поэтому каждый раз, когда отец звал ее помочь в магазине, сердце девочки сжималось от горького разочарования.

– Джини, дорогая, сходи, помоги Па. Он уже ждет тебя внизу, – как всегда, с дежурной мягкостью, произнесла мама.

Джини кивнула, тщетно пытаясь скрыть тень обиды, скользнувшую по лицу. Проводив учителя до самой двери, она юркнула обратно в гостиную и снова уселась за рояль.

Она понимала, что Па не нарочно отрывает ее от музыки. Просто заказов в последнее время стало неожиданно много. Отец, юрист с многолетним стажем, после смерти родителей унаследовал вместе со своим братом мебельный магазин и матрасную фабрику, требующие теперь гигантских вложений времени и сил. Но разве Джини в этом виновата? Ей просто необходимо было играть, но не ради сцены и оваций зрителей. Она не могла не играть – музыка была для нее сутью жизни. Как же ей хотелось, чтобы профессора из консерватории прочувствовали это так же, как и она.

Мама так и не зашла за ней в гостиную, и Джини, с робкой надеждой на то, что о ней забыли, вновь погрузилась в мир музыки. Конечно, она понимала, какое это счастье – иметь таких замечательных родителей и такое безоблачное детство. Семью, где царили любовь и понимание, несмотря на постоянные подшучивания друг над другом. Вечера, когда все собирались вместе и танцевали после ужина. Роскошь жить в прекрасном доме, извлекать звуки из своего Бехштейна[3], смеяться до упаду с друзьями и наслаждаться восхитительной едой. Вспоминать о летних каникулах и зимних поездках.

Наверное, детство существует для того, чтобы успеть показать человеку, какой чудесной может быть жизнь, пока она не обернулась во что-то иное, во что-то, чем она не должна быть ни при каких обстоятельствах.

1939 год

Новый учебный год в школе начался для Джини так же, как и прежний, разве что теперь она играла на фортепиано еще больше – если это вообще было возможно. Близилось время вступительных экзаменов в консерваторию. Джини жила лишь этой мыслью, и до всего остального ей дела не было.

Будущее рисовалось ей так ясно, словно было отражением в зеркале. Сначала она поступит в консерваторию, затем выйдет замуж за Митека. Скорее всего, они останутся в Кракове, рядом со своими семьями. Ей ведь так хотелось наблюдать, как растут Юрек и Халинка! Планы роились в ее голове, словно бабочки в летнем саду. Джини с трепетом ждала, когда же наконец начнется ее настоящая жизнь.

Это предвкушение напоминало ей зимние занятия с лыжным инструктором Польдеком. Тот волнующий момент перед спуском, когда новенькие лыжи пристегнуты, а ты стоишь на вершине горы, зная, что через мгновение тебя понесет вниз по склону с умопомрачительной скоростью. Нужно лишь оттолкнуться посильнее, сделать первый шаг.

– Джини! Хватит витать в облаках, лучше помоги мне, – вырвал ее из мечтаний голос Юрека.

– Да ты бы и сам справился, если бы не выбрал такой нелепый костюм.

– Это не я! Мы с ребятами договорились одеться одинаково, у меня и выбора не было.

– Выбор есть всегда, – назидательно заметила Джини.

Она взъерошила брату волосы и опустилась на колени, чтобы завязать ему шнурки. Тем временем Когут ловко перехватила платье Джини коричневым пояском и затянула его на талии девочки. Дети наряжались для праздника Пурим. Па почему-то без конца твердил, что в этом году Пурим должен стать особенно важным событием для всех евреев в мире. Джини никак не могла взять в толк, о чем он говорил, впрочем, не сильно старалась – ее уже давно перестали интересовать разговоры взрослых о мировых событиях. Она была слишком увлечена своим собственным миром.

– А теперь живо вниз, оба. Гости уже заждались, и Халинка с вашей мамой едва успевают их развлекать. Я помолюсь за вас, – с тревогой в голосе добавила Когут.

– А можно я не буду праздновать дома, а сразу пойду к друзьям? – взмолился Юрек.

Джини, нахмурившись, промолчала, предоставив Когут отчитать брата.

– Юрек Вайн! Пурим – священный для нас праздник. Учил бы Тору, как Юджиния, понимал бы. Успокойся, это не комплимент, так что нос не задирай, – последняя фраза уже предназначалась Джини.

Довольная улыбка сползла с ее лица, а Когут тем временем принялась закреплять на голове девочки чепец, полностью скрывающий волосы.

– Я так рада снова видеть на тебе наряд царицы Эстер. Во-первых, мне не пришлось искать тебе новый костюм, а во-вторых, сейчас, в это смутное время Испытаний, это очень важно. Джини, помни: сегодняшний день посвящен выживанию нашего народа. Мы празднуем Пурим, чтобы доказать, что наша культура, наша память и наша отвага живы. И не слушай их угроз, это лишь пустые слова. Мы по-прежнему будем жить, что бы они ни делали…

Юрек вопросительно посмотрел на Джини, но та лишь пожала плечами. Когут часто говорила загадками. Джини взяла Юрека под руку, и они вместе спустились по лестнице. В гостиной за роялем восседал Па, а мама пела под его аккомпанемент песни на немецком. Дома было полно