Наследие Хиросимы - Эдвард Теллер
Столетие было буквально заполнено войнами и революциями. Семилетняя война велась в Европе и на далёких континентах. Французская революция выкорчевала старый установленный порядок, породив новые истины, верования и ереси. Она возвела разум на пьедестал, начертала на своём знамени права человека и создала идею и реальность современного национального государства. Вскоре массовые армии национальных государств столкнулись на полях сражений Наполеона, и молодые люди умирали за тысячи миль от дома ради идеалов и страстей, неизвестных их отцам. Когда наполеоновские войны закончились после мрачного и смертоносного отступления из России и подобие старого порядка было восстановлено, идея национального государства осталась указателем на будущее.
На нашем континенте более созидательная революция создала молодую демократию в Америке. В то время она казалась незначительным созданием в далёком уголке мира. Но когда Алексис де Токвиль приехал из Франции и изучил это замечательное развитие, он завершил своё глубокое и сочувственное критическое исследование пророческими словами:
«В настоящее время (1835 год!) в мире существуют два великих народа, которые, начав с разных точек, как будто движутся к одной цели. Я имею в виду русских и американцев… Все остальные народы, по-видимому, почти достигли естественных пределов… эти же ещё растут… Американец завоёвывает землю плугом, русский — мечом. Англо-американец для достижения целей полагается на личный интерес и даёт свободный простор неуправляемой силе и здравому смыслу народа; русский сосредоточивает всю общественную власть в одних руках. Главное орудие первого — свобода, второго — порабощение. Их исходные точки различны, пути не одинаковы; и всё же каждый, кажется, предназначен волей Неба управлять судьбами половины земного шара».
Пожиная сладкие и горькие плоды прошлого, мы засеяли плодородное поле будущего. Появились новые науки. Открылся путь к пониманию электричества и магнетизма. Секретность и путаница алхимии уступили место систематическому изучению превращений вещества — химии. Было открыто клеточное строение живых существ, и простую классификацию сменили идеи взаимосвязи, родства и эволюции. Ламарк создавал теории о том, как жираф приобрёл длинную шею; несколькими годами позже английский натуралист, путешествовавший на корабле «Бигль», записывал в блокнот наблюдения о странных райских садах, найденных им на тихоокеанских островах. Его заметкам суждено было изменить место, которое человек отводил себе в мироздании.
Но всё это было прелюдией. В следующем столетии, с 1845 по 1945 год, произошло больше перемен, чем большинство из нас сегодня осознаёт; наука продвинулась дальше, чем большинство из нас понимает.
После многих лет кропотливых исследований и размышлений Дарвин опубликовал труд, начатый во время путешествия на «Бигле». Этим ударом он размыл резкие границы, разделявшие живые виды. Человек предстал близким родственником всех остальных живых существ. До конца века был обнаружен мост: одна его опора стояла в мире живых организмов, другая — в мире неживой химии. Этот мост — вирусы.
Было неизбежно, что многие учёные сочтут материю основой и объяснением всего, включая человека. Но у этих философов-материалистов был роковой недостаток: они слишком мало знали о самой материи. В первое десятилетие XX века был открыт секрет — замечательная наука, связывающая материю, химию, атомы и электричество в единое логичное и последовательное целое. Этот секрет хранится слишком хорошо. Его охраняют не немногие, которые не хотят говорить, а многие, которые не хотят слушать. Этот секрет даёт нам полную и подробную власть над материей. В то же время он основан на необычном признании: материя в мельчайших своих частях не действует как предсказуемая машина; она капризна и подчиняется законам вероятности.
Большой мир звёзд оказался не менее удивительным, чем малый мир атомов. Мы узнали, что наше Солнце — всего лишь одна из миллиардов сестёр-звёзд, составляющих систему Млечного Пути. В этой системе планет, на которых есть жизнь, может быть столько же, сколько людей на Земле. И кто знает, не найдётся ли где-нибудь среди этого множества солнечных систем неожиданность, по сравнению с которой сама жизнь покажется простой и обыденной. Но великий Млечный Путь — лишь одна из миллиардов подобных систем, отделённых от нас бездной пространства; едва ли что-нибудь, кроме сигналов, сможет преодолеть эту бездну, а время передачи информации от отправителя к получателю измерялось бы миллионами лет. Чтобы ориентироваться в этой необъятности, которая действительно может оказаться бесконечной, мы не можем пользоваться простыми отметками пространства и времени, принятыми как неизменные опоры разума и измерения. В столетие, когда ничто, казалось, не сохраняло привычного вида, Эйнштейн написал для космонавтов новое руководство по космической навигации. Этот труд Эйнштейна — теория относительности — получил всеобщую известность. Все мы знаем, что он противоречит здравому смыслу. Немногие понимают, что эта теория вовсе не сложна. Она проста и связывает столько старых фактов, что остаётся странное ощущение: мы на пороге понимания всего.
Невозможно сравнить научный прогресс с практическим. Первый иногда недооценивают, потому что новую науку не понимают. Второй может не впечатлять, потому что мы забываем, насколько другим прежде был мир. Сравните XX век с эпохой дедов наших дедов. За время, которое им требовалось, чтобы навестить друзей в соседнем штате, мы можем съездить в любую точку Земли и вернуться домой. Прежде новости распространялись не быстрее людей. Теперь сведения можно сделать доступными всем за время, необходимое, чтобы понять простое сообщение. До 1845 года многие страдали от невыносимой боли, а множество людей умирало от болезней, которых никто не мог объяснить. К 1945 году мы победили инфекционные болезни и научились устранять боль. Нас могут разрезать и снова зашить, и это пойдёт нам на пользу.
Но этот век прогресса вместе с ослепительными практическими достижениями породил кризис. В первые десятилетия казалось, что мир, прогресс и цивилизация могут сосуществовать. Но после того, как две мировые войны разрушили мир, слова «прогресс» и «цивилизация» звучат менее привлекательно. Были ли эти две ужасные войны случайностями, которых можно было избежать и потому ещё более трагическими? Были ли катастрофы необходимыми последствиями устройства нашего общества? Сделала ли их неизбежными природа суверенного национального государства? Можно ли было избежать ошибок колониализма и ненависти расовых конфликтов? Продиктовала ли железная необходимость истории возникновение коммунизма? Суждено ли миру изменяться непримиримым насилием? Является ли мягкая постепенная эволюция под руководством разума миражом и несбыточной мечтой?
Таковы политические вопросы, унаследованные нами от эпохи великолепного прогресса. История не даёт ответов и предлагает только один факт, причём тревожный: во время двух мировых войн этого столетия промышленная революция преобразила искусство войны. В 1914 году армии шли в бой с оснащением, очень похожим на наполеоновское. В 1945 году наука о субатомной физике