Армия в жизни моей - Анатолий Егорович Данилов
Генерал Родимцев встречает нас приветливой, добродушной улыбкой. Обстановка по-солдатски проста. Бросается в глаза лишь обилие книг да множество памятных подарков.
В альбоме генерала хранится портрет космонавта Алексея Леонова. На фотографии герой космоса написал:
«Александру Ильичу — легендарному генералу с благодарностью от нашего поколения…»
Удивительно точны слова космонавта. Родимцев действительно из военной легенды, человек необыкновенной и интересной судьбы. Его имя мы много раз слышали в сводках Совинформбюро, в приказах Верховного Главнокомандующего. Для мальчишек Отечественной он был, что Щорс и Чапаев для юных бойцов гражданской войны. Для тысяч и тысяч воинов, сражавшихся у стен Сталинграда, был он примером мужества и стойкости.
А генерал совсем не богатырского сложения. Как сам говорит о себе, «сухой, степной человек». Невысокий, худощавый, с густым колючим ежиком. Все то же волевое, энергичное лицо. Те же лучистые глаза, знакомая по фронтовым фотографиям открытая, с лукавинкой родимцевская улыбка, только голова совсем седая.
А он по-прежнему полон сил и энергии. Его нередко можно видеть в воинских частях и гарнизонах. Приехав в войска, он считает своим долгом поговорить по душам с солдатами, передать нынешнему поколению свой боевой опыт, непреклонность защитников Мадрида и Сталинграда.
…Воспоминания уносят генерала Родимцева в далекое село Шарлык Оренбургской губернии, где он родился и рано узнал по чем фунт лиха.
В революцию его дед первым на селе прицепил к груди красный бант, держал революционную речь на сходке. Позже поплатился за это жизнью: был растерзан белобандитами.
Отец Родимцева, Илья Андреевич, умер в девятнадцатом, побывав в застенках колчаковской контрразведки. Осиротела семья из пяти человек с четырнадцатилетним Сашкой во главе. Потом был недород, голод. Родимцев батрачил, пас скот, подмастерничал у сапожника.
— И вы знаете, — смеется Александр Ильич, — отличные я сапоги шил. К двадцати годам освоил сложную науку жизни и всего пять классов сельской школы.
— По соседству с нашим Шарлыком, — рассказывает Родимцев, — находится татарская деревня Мустафино. Летом мальчишки обеих деревень отправлялись в ночное. Кони паслись, а мы разжигали костер, варили уху. Затем устраивали салмыш — увлекательную игру, состязались в беге. Мне, русскому Сашке Родимцеву, нередко приходилось бегать наперегонки с татарином Мусой Джалилем…
После Отечественной народ узнал о двух героях: один из Шарлыка — герой Испании и Сталинграда Александр Родимцев, другой из Мустафино — Муса Джалиль. Два земляка, два сына одного, советского народа.
Мне не терпится спросить, как Александр Ильич стал военным, и он, словно угадав мои мысли, продолжает:
— В пору гражданской войны у нас власть менялась часто: то белые придут, то красные, то опять белые оттеснят наших. И вот я с босоногими своими дружками наблюдаю, как входят в село казаки. Наблюдаю украдкой. И любопытно, и боязно: а что как огреют нагайкой. На улицах пусто. Правда, кое-кто собрался на площади. Но именно «кое-кто» — толстосумы шарлыкские с чадами и домочадцами. Священник еще среди них — где ж ему быть, как не в этой компании.
Но вот в наше село в сиянии солнца, с духовым оркестром вступили красные конники. И обрадовались же односельчане! Все вышли на улицы, кроме тех богатеев, которые белых поддерживали. Девушки принарядились. Старики приосанились. Кто хлебом поджаристым потчевал красноармейцев, кто крепкой махорочкой. Небогато, но от души. Учительница наша несла стопку книг. Настоящий праздник был в селе!
Теперь конец всем нашим мукам, гнету! Впился я глазами в командира конников, смелого, веселого, и загорелся: эх, стать бы и мне таким. Моим сверстникам, молодым ребятам, которым не довелось участвовать в гражданской войне, хотелось поскорее стать бойцами Красной Армии.
В двадцать лет пришел черед Александра Родимцева идти в армию. Парень тревожился: а вдруг здоровьем не вышел? Как же он старался выпячивать грудь перед приемной комиссией, как напрягал не очень-то внушительные мускулы! И когда комиссия сделала заключение: «Годен», — Александр считал себя самым счастливым человеком.
И вот прошло уже почти полвека с тех пор, как Родимцев связал свою судьбу с армией. С ней он прошел славный жизненный путь — от рядового до генерал-полковника, дважды Героя Советского Союза.
Александру Ильичу есть о чем рассказать, есть что вспомнить. В августе сорок первого оборонял Киев, затем выходил из окружения под Конотопом. В жестоких длительных боях освобождал курский городок Тим. После Тима Родимцев стал генералом, командиром тринадцатой гвардейской дивизии, насмерть стоявшей у стен Сталинграда. Потом был Курск, сандомирский плацдарм, взятие Дрездена, освобождение Праги.
— Время идет, — задумчиво произносит генерал. — Вот уже мирное небо нашей Родины в тридцатый раз было расцвечено салютом Победы, а люди все не могут забыть войну. Тысяча четыреста восемнадцать дней шла она и каждый из них — это кровь и смерть, боль и горечь утрат, радость больших и малых побед, каждый — чудеса бесстрашия, мужества, доблести.
Александр Ильич умолкает, а затем говорит снова:
— Мы, фронтовики, особенно помним военные годы. Помним спустя тридцать лет во всех подробностях, трагических и страшных, героических и возвышенных. Война была великим народным подвигом и великой народной болью. Победа наша стала великой народной гордостью и славой.
Генерал листает свой альбом и рассказывает о боях и походах, о своих товарищах, с которыми воевал. Его взгляд задерживается на снимке, где четко видны слова:
«Здесь стояли насмерть гвардейцы Родимцева».
Эта надпись появилась сразу, как только тринадцатая дивизия под вражеским огнем переправилась в Сталинград, в середине сентября сорок второго года. Когда же Паулюс и его шестая армия были разгромлены и пленены, бойцы приписали:
«Выстояв, мы победили смерть».
Всего четыре слова. А что за ними?
Я прошу Александра Ильича припомнить самое памятное из Сталинградской битвы.
— Она у меня вся перед глазами: от самого ее начала до победных февральских дней сорок третьего года, — говорит он. — Бросила нас Ставка в бой на помощь 62-й армии генерала Василия Ивановича Чуйкова в самый критический момент, глухой сентябрьской ночью сорок второго года, когда судьбу Сталинграда решали уже не часы, а минуты.
Как сейчас помню слова Верховного Главнокомандующего, который сказал мне по телефону: