Армия в жизни моей - Анатолий Егорович Данилов

— Расскажите, пожалуйста, о самом памятном из ленинградских дней и ночей?　

Генерал Федюнинский задумался. С минуту сидел молча. После чего, растягивая слова, проговорил:　

— В Ленинграде все было памятно.　

Снова собрались морщины на лбу Ивана Ивановича, снова устремились вдаль глаза. И он продолжал:　

— Долгие месяцы враг терзал осажденный Ленинград. Тисками голода, жестокими бомбежками и обстрелами он стремился обескровить и обессилить его защитников, сломить их волю.　

За время блокады по городу было выпущено около 150 тысяч снарядов, сброшено более 100 тысяч зажигательных и фугасных бомб. В тяжелые дни первой блокадной зимы Ленинград стоял оледенелый, в нем не было света, воды, и смерть ежедневно уносила тысячи жизней.　

Но город, носящий имя великого Ленина, продолжал борьбу с невиданным мужеством и стойкостью. Фронт и тыл здесь слились воедино. Каждый труженик города был его бойцом.　

Нет слов, которые могли бы полностью выразить героизм ленинградцев, те тяготы, которые им пришлось перенести. Мужчины и женщины падали у станков от голода и холода, работали почти под непрерывным артиллерийским обстрелом, спали по нескольку часов в сутки, но фронт получал от ленинградских предприятий почти все, что требовалось для борьбы с врагом, — танки, орудия, боеприпасы.　

— Для вас Ленинград, очевидно, самый близкий и любимый город?　

— Для меня он, — с гордостью отвечает генерал, — вторая родина. Пройти через блокаду и выжить — все равно что заново родиться.　

— Часто бываю я в Ленинграде, — продолжает Федюнинский. — Вот только что вернулся оттуда. Было все: и крепкие объятия ветеранов на высотке среди сосен и елей, где еще сохранились следы землянок и траншей и где возвышается сейчас любовно созданный рабочими светло-серый обелиск с чеканными словами: «Здесь стояли насмерть защитники Ленинграда в 1941–1944 гг.», и пионерский салют близ застывших, словно в строю, молодых берез.　

Иван Иванович посмотрел в окно и заговорил снова:　

— Решение о крупной стратегической операции по окончательному снятию блокады города Ленина было принято Ставкой Верховного Главнокомандования в конце ноября сорок третьего года.　

На одном из заседаний Ставки вместе с другими руководителями Ленинградского фронта присутствовал и я. Здесь Верховный Главнокомандующий объявил о назначении меня командующим 2-й ударной армией.　

Спустя сутки ночью на одном из кораблей я прибыл на ораниенбаумский плацдарм, на так называемую Малую землю. Сюда морем скрытно, буквально под носом врага переправились в течение нескольких недель через Финский залив полки и дивизии нашей армии, танки, орудия, минометы.　

КП армии решили оборудовать на горе Колокольной. В непосредственной близости находились наши окопавшиеся стрелковые дивизии. До переднего края было не больше четырехсот шагов. Местность хорошо просматривалась. В необычно тихое и туманное утро 14 января, когда враг не догадывался о наших замыслах, мощный гул артиллерийской канонады возвестил о начале операции…　

— Мы, ветераны, — как бы подытожил Иван Иванович, — низко поклонились кусочку легендарной, опаленной жаркими боями ленинградской земли, откуда началось историческое наступление советских войск.　

Затем воспоминания уносят генерала в победный день сорок пятого года.　

— День Победы, — говорит он, — я встретил в Германии. Войска нашей армии только что освободили города Грейфсвальд, Штральзунд и остров Рюген.　

О том, что до наступления мира остаются уже не дни, а часы, я узнал от первого заместителя начальника Генерального штаба генерала армии Алексея Иннокентьевича Антонова.　

Я немедленно созвал офицеров на одно из последних оперативных совещаний. Совещание это было не совсем обычным по составу и решало не совсем обычную задачу. Начальнику административно-хозяйственного отдела и коменданту штаба я предложил подумать о срочной организации грандиозного праздничного обеда. На вопрос о количестве персон я ответил:　

— Ориентируйтесь на всю армию!　

Боевые офицеры, мои сослуживцы, не привыкли, выслушивая приказ, выражать удивление или недоумение, но на этот раз они не удержались от совершенно естественного вопроса:　

— А по какому случаю торжество, товарищ командующий?　

Тогда еще сообщенные мне генералом Антоновым сведения носили секретный характер, и поэтому я ответил:　

— Завтра — день моего рождения!　

Вероятно, офицеры подумали с неодобрением: «Уж больно пышно собирается наш генерал отметить свой семейный праздник!» Но вслух они сказали:　

— Есть, товарищ командующий! — и отправились выполнять приказ.　

А на следующий день все уже знали в чем дело: мы отмечали день рождения нашей Победы!　

…На письменном столе генерала Федюнинского пухлая пачка конвертов, открыток. Авторы просят приехать, выступить, поделиться воспоминаниями о боях и походах. Пишут школьники, студенты, молодые рабочие, колхозники, воины армии и флота.　

— Молодежь! — оживляется Иван Иванович, задумчиво перебирая конверты. — Ей все интересно, но самое главное, ей нужно знать, как за нее воевали и сражались, какой ценой ее счастье оплачено. Знать, чтобы навсегда сберечь это счастье.　

Очевидно, многих из тех, кто читает сейчас эти строки, еще не было на свете, когда наш собеседник стал танкистом. Более сорока лет назад надел танковый шлем маршал бронетанковых войск дважды Герой Советского Союза Михаил Ефимович Катуков. И разговор наш, естественно, о людях в стальной броне — замечательных советских танкистах.　

С Михаилом Ефимовичем мы встретились накануне Дня танкистов. И первое, о чем я попросил прославленного командарма, мастера боевых сражений на фронтах Великой Отечественной войны, — рассказать об этом празднике, в честь каких заслуг и когда он был установлен?　

— Погожим сентябрьским утром сорок шестого года москвичи увидели на улицах столицы много бронированных машин. Это были танки легендарной гвардейской Кантемировской дивизии. Восьмого сентября на Красной площади состоялся парад этого соединения. Так впервые был отмечен День танкистов, — сказал маршал.　

Наша страна с особой любовью чествует своих верных сынов — славных воинов-танкистов за выдающиеся подвиги в битвах Великой Отечественной войны и за их доблестный труд по охране рубежей Советской Отчизны, приветствует и благодарит творцов боевых машин — танкостроителей за оснащение армии первоклассной техникой.

— Михаил Ефимович, расскажите, пожалуйста, как вы стали танкистом?　

— Службу в Красной Армии начал я еще в гражданскую войну кавалеристом-разведчиком. Окончил Курсы красных командиров. В двадцать седьмом году учился на Высших офицерских курсах.　

В танковые войска пришел в тридцатые годы. Тогда я командовал 80-м стрелковым Ленинградским полком и получил приказ реорганизовать свою часть в танковую. В тридцать пятом году окончил бронетанковую академию.　

И свыше сорока лет прослужил в танковых войсках. Вместе с ними, как говорится, рос, закалялся, мужал, испытывал горечь поражений и радовался удачам. И если бы надо было вновь начать службу, ни минуты не раздумывая опять попросился бы в «экипаж машины боевой».　

— Спросите, почему бы я так поступил? Потому что полюбил профессию танкиста, полюбил задолго до того, как стал им. И накрепко подружился с танковыми