Капитали$т. Часть 8. 1994 - Деметрио Росси

Борис Березовский не должен профинансировать издание книги президента. Если Борис Абрамович не заплатит двести штук «грина» за издание «Записок президента», то он не станет вхож в президентскую семью, которая впоследствии превратится в Семью. И не получит влияние на ОРТ. И не получит «Сибнефть» для финансирования того же ОРТ. Он останется крупным автомобильным дилером и плохим бизнесменом со множеством странных идей.

Но сделать это не так просто, как кажется.

Вообще, 93-й год закончился для нас очень удачно. Прежде всего, выборы в Государственную Думу. Валерий Юрьевич Литвинов, он же — Валерик, стал депутатом парламента, одним из самых молодых. Почти по Задорнову — в двадцать два года банкир, в двадцать три уже сидит, в двадцать четыре — депутат Государственной Думы… Я и Матвей стали помощниками депутата — должность не бог весть какая, но может пригодится.

Валерик был в шоке — а что, так можно было⁈ Да и весь наш областной политический бомонд был в шоке, никто не ожидал, что какой-то мало кому известный коммерсант выиграл на одном из двух одномандатных округов… Второй мандат, впрочем, достался коммунисту. Из-за победы Валерика пришлось слегка поспорить с нашим большим другом — Борисом Борисовичем. Борисыч чувствовал, что должность вице-губернатора вот-вот закончится и мечтал о том, чтобы катапультироваться в Госдуму. В которой, по его мнению, можно особо ничего не делать и зарабатывать хорошие деньги. Мы позвали Бориса Борисовича на ужин в итальянский кабак, где популярно объяснили ему, что даже если ввалить в его кампанию миллион долларов, то результат не вполне очевиден. Борис Борисович — примелькался и надоел электорату, тогда как Валерик — человек свежий, не примелькавшийся, имеет хорошие шансы при сравнительно малых затратах. В качестве бонуса Борисычу была обещана всяческая поддержка в борьбе за кресло мэра, а если вдруг его карьера закончится прямо завтра — пост почетного президента химического комбината. Пришлось ему соглашаться.

В общем, мы не прогадали, на этих выборах народ охотно голосовал за новых людей. Ну и, конечно, главной сенсацией стал результат ЛДПР — Владимир Вольфович старательно эпатировал телезрителя, что и принесло закономерный результат — первое место по партийным спискам.

Отмечали победу Валерика долго и основательно, выпили несметное количество шампанского, разбили по пьяной лавочке новый «мерс» — да и хрен с ним, к счастью! Это был наш триумф.

Валерик основательно напивался, а при отрезвлении его брал мандраж. Ему казалось, что произошла какая-то огромная ошибка, которая скоро раскроется и все поймут, что Валерию Литвинову делать в Госдуме совершенно нечего. Типичный синдром самозванца.

— Я как-то себе не представляю, Леха! — говорил он серьезно. — Как это — я и вдруг там⁈

— А ты телек чаще смотри, — успокаивал я новоизбранного депутата. — Смотришь? Ну вот. Там девяносто процентов заседающих в той же экономике разбираются хуже нас с тобой! Сидят кувшинные рыла! Короче, не беспокойся!

— Не беспокойся… — повторял Валерик. — Сам-то чего не пошел?

— Биография замарана, — отшучивался я. — Из семьи ответственного партийного работника, из номенклатуры. А ты у нас потомственный пролетарий. Селф мэйд мэн! Сам себя сделал, с нуля бабки заработал! Вот люди тебе и поверили, проголосовали. Нормально все будет. Разработаешь какой-нибудь хороший закон во благо простого человека!

— Хорош тебе угорать! Я тебе юрист, что ли? Я пишу с ошибками и считаю на калькуляторе!

— Валера! — отвечал я терпеливо. — Твоя проблема в том, что ты, как и многие другие люди, считаешь, что во власти сидят какие-то сверхчеловеки. Все знают, все понимают и во всем разбираются. С хрена ли тогда страна в такой жопе оказалась, если они во всем так хорошо разбираются? Где их великие знания? В том-то и проблема, Валер, что никто ничего толком не понимает.

В январе 1994-го Валерик уже участвовал в первом заседании новой Госдумы. Спикером стал представитель Аграрной партии (и левых — в широком смысле) Иван Рыбкин, а одним из первых решений — амнистия «политическим», тем, кто находился под следствием или под стражей в связи с событиями 19–21 августа 1991 года, 1 мая 1993 года и 21 сентября — 4 октября 1993 года. И Хасбулатов, и Руцкой были освобождены.

Мое отношение к обеим сторонам конфликта 1993-го года было вполне однозначное — они мне не нравились, ни те, ни другие. Знаменитый мем, известный как «аксиома Эскобара» еще не возник, но, как по мне, он был вполне актуален в конце 1993-го. С одной стороны — не совсем вменяемый и здоровый Борис Николаевич, команда которого — совершенно разные люди, антагонисты по сути своей, которые движутся в разные стороны. Результат — все остается на месте, ничего не меняется. С другой стороны — Руслан Имранович и Александр Владимирович, которые очень хотят личной власти, но, кажется, не совсем понимают, что с ней делать…

Пятого октября, после всех событий, у меня в офисе раздался телефонный звонок.

— Здравствуйте, — сказал знакомый голос.

Я ждал этого звонка, но все равно вздрогнул.

— Добрый день! Рад вас слышать. У вас все в порядке?

— У меня все в порядке, — ответил он. — Признаюсь, вам удалось произвести на меня впечатление. И даже удивить. Примите мои поздравления.

Я усмехнулся.

— Событие, которое вы считали маловероятным, стало вполне вероятным?

— Нет, — серьезно ответил он. — Произошло событие, которое я считал почти невероятным. Я немного математик по образованию. Я умею просчитывать вероятности, умею планировать. И понимаю, что просчитать или запланировать подобное — это из разряда вовсе немыслимого. Такое нельзя спланировать. Такое можно только знать.

— Что же, — сказал я вежливо, — мне приятно, что удалось произвести на вас впечатление. Правильно ли я понимаю, что вы готовы продолжить разговор, начатый летом?

— В целом, да, — ответил он. — Но есть еще одна вещь, которую мне нужно знать.

— Какая? — заинтересованно спросил я.

— Кто еще знает о том, что вы знаете?

Хороший вопрос, черт побери, подумал я. Так-то никто не знает. Никому конкретно я не объявлял, что прибыл из будущего, понимаешь! Но кое о чем догадывается мой американский друг Витя… И кое-что я даже ему рассказал.

— Никто не знает, — сказал я. — Никому