Сын помещика 16 - Никита Васильевич Семин

17 января 1860 года

Петербург. Доходный дом, где живет Роман

В банях вчера я попарился знатно. Вышел оттуда легкий, с гудящими ногами и ясной головой, будто заново родился. И в этот раз, к моему удовольствию, никого из знакомых там не встретил — ни Мусоргского с его вечными разговорами о музыке, ни кого другого, кто мог бы подойти и завести долгую беседу. Только пар, веники да тишина.

Девушки тоже остались довольны. Особенно Анна. Она хоть и старалась не подавать виду, вчера оттаяла и сама призналась, что соскучилась без общества сестры. А раньше, выходит, все не шла к нам первой — то ли боялась, то ли стеснялась, уж не знаю, чего именно. Но вчера, в банях, все эти неловкости будто выпарились, как мне сказала Настя, когда мы возвращались домой.

Сегодня же меня ждало дело, и я поднялся с утра собранным.

Предстояла первая репетиция с труппой у Венявского. Настя, когда я еще дома сказал ей, что беру ее с собой, сперва не поняла.

— Куда? — переспросила она, округлив глаза.

— В зал Дворянского Собрания. На репетицию. Тебе придется выступать со мной.

Она ахнула и прижала ладони к щекам.

— Выступать? Я?

Но по ее глазам я видел, что это не испуг, а радость, которую она пытается спрятать. Отказываться она и не думала.

— Ну, раз ты так хочешь, — сказала она, будто делая мне одолжение, но щеки у нее уже порозовели.

Александра, само собой, пошла с нами. Насте все так же неприлично выходить со мной «в свет» без сопровождения, и кузине наконец выпало время выполнить свою роль нанятой компаньонки. Дочку она оставить, конечно же, не могла — просто не на кого, вот и прихватила Софью с собой. Так мы и заявились в зал всем составом: я, Настя, Александра и притихшая от любопытства София.

В зале девочке все было в диковинку. Она вертела головой, разглядывая высокие своды, пустые ряды кресел, инструменты, расставленные на сцене, и поминутно дергала Александру за руку, спрашивая то про одно, то про другое. Александра отвечала вполголоса, но и сама с удовольствием поглядывала по сторонам — видно было, что закулисье зала ее занимает не меньше.

Я же приступил к работе.

Первым делом выбрал те песни, где требовалась женская партия. Их набралось несколько, и я заранее знал, какие именно места отдам Насте. Отозвал ее в сторону и передал листы со словами.

— Вот, — сказал я. — Пока учи. Твои куплеты я отметил. Слова запомни, а с мелодией разберемся, как только мы с Венявским распишем партию.

Настя приняла листы, как принимают драгоценность, прижала к груди и закусила губу.

— Я быстро выучу, — пообещала она. — Ты не сомневайся.

Я кивнул и оставил ее на скамье у окна, а сам пошел к Генрику.

Тот уже ждал меня за столиком с нотами, и мы сразу взялись за дело. Начали с тех композиций, которые я еще не выносил на широкую публику. С ними и возни было больше: я напевал мелодию, Венявский слушал, хмурился, иногда просил повторить, потом мы выбирали подходящий инструмент — где уместнее звучать контрабасу, где нужна скрипка, а где не обойтись без гитары или барабанов. Далее записывали ноты, раскладывали партию шаг за шагом, сводя инструменты в единое целое. И постепенно песни из будущего, которые я успел исполнить здесь, ложились на нотный лист, обрастая партиями для скрипки, гитары, контрабаса и ударных.

Работа шла споро. Венявский, как и раньше, понимал меня с полуслова, а там, где я запинался, предлагал решение, опираясь на свой слух и ту мелодию с описанием, что я ему передавал. В некоторых местах появились партии рояля, а кое-где и иные инструменты.

— Здесь хорошо бы оставить воздух, — говорил он, зачеркивая что-то в нотах. — Пусть прозвучит одна скрипка, а потом вступайте вы. Так выйдет сильнее.

Я кивал. В такие минуты я лишний раз убеждался, что не ошибся, обратившись именно к нему.

Александра с Софьей сидели поодаль и нам не мешали. Только когда я начинал петь, чтобы передать тональность композиции для Генрика, Софья замирала и слушала, приоткрыв рот. Настя искоса бросала на меня быстрые взгляды поверх листов, но тут же снова утыкалась в слова, шевеля губами.

День обещал быть долгим, но это была приятная, творческая усталость — не то что бесконечные бумаги и напряжение глаз при свете масляной лампы.

* * *

Петербург. Департамент мануфактур и внутренней торговли

В департамент Матвей Егорович явился к полудню, когда в приемной было уже не протолкнуться: ходатаи, поверенные, купцы, чиновники с папками. Пахло нагретым сукном, табаком и сыростью, тянувшей от заснеженных улиц. Куропаткин держал под мышкой кожаный портфель с документами на двигатель и терпеливо ждал своей очереди, прикидывая, к кому из знакомых делопроизводителей лучше подойти.

Наконец дверь в один из кабинетов приоткрылась, и оттуда вышел чиновник, с которым Куропаткин был знаком еще по прежним делам — Илья Дмитрич Ремезов, человек пожилой, медлительный, но памятливый и по-своему обязательный. Он заметил Матвея Егоровича, кивнул и приглашающе махнул рукой, зовя его к себе.

— Матвей Егорович, по делу пришли? Проходите, чего в коридоре париться.

Куропаткин прошел в кабинет, уселся на скрипучий стул у стола и разложил бумаги.

— Сегодня, Илья Дмитрич, — начал он, — прошение об оформлении привилегии. Споров не ожидается, — улыбнулся стряпчий. — Мой наниматель придумал двигатель нового типа. Машина уже действующая, вот чертежи, а вот и описание имеется.

Ремезов принял бумаги, принялся неторопливо листать, щурясь и время от времени почесывая переносицу.

— Двигатель, стало быть, — пробормотал он. — А ведь удивительное совпадение, Матвей Егорович. Буквально на днях к нам тоже подавали прошение на двигатель. Тоже нового, как вы изволили выразиться, типа.

Куропаткин замер, но лица не выдал.

— Вот как? — произнес он ровно.

— Именно так, — Ремезов усмехнулся, откладывая чертеж. — Я вот сейчас и подумал: поди ж ты, первый раз на моей памяти за столь короткий срок два совершенно новых, но на диво похожих устройства несут. Раньше все больше прялки да станки, а тут — двигатели. Курьез, да и только. Но ваш, сколько я вижу, от того отличается. Тот,