Миллениум. Часть 2 - Анна Чарова

Последний день в деревне я проводила так, словно он был последним в моей жизни. На рассвете подоила коз и — сразу на велик, нарезать круги по окрестностям, смотреть, как просыпается солнце и золотит желтеющие холмы, как вспыхивают росинки на листьях подорожника.

Внутренний логик напоминал, что я взрослая, а веду себя, как ребенок, потому что будто бы поехала в санаторий, где с меня сняли ярмо обязательств. «Должна, должна, должна. Сделай! Быстрее, лучше… Лучше!» Всю жизнь я тащила воз, не поднимая головы и не догадываясь, какой он тяжелый. А теперь я, как рабочий, который, отпахав год в две смены, поехал в отель, где все включено.

Хочешь — пирожное, хочешь — мороженое. Хочешь — на велике. До ночи кататься? Да пожалуйста! Ничего не делать? Не делай. Моя помощь по хозяйству — желание, а не обязаловка…

— Алена! — окликнул меня Никита ломающимся голосом.

Я чуть в траву не улетела, притормозила педалькой назад, спешилась. Он остановился рядом, потупился, перетаптываясь с ноги на ногу, краснея и не зная, куда девать глаза. Кажется, мне сейчас будут признаваться в любви.

Почти все девушки моего возраста мечтают нравиться парням. Не встречаться с ними по-настоящему, а просто пройтись, чтобы все видели: у нее есть парень, она крутая. До настоящего у меня был Эд в мечтах. А сейчас мое сердце кровью обливалось, невозможно было смотреть, как мучается ребенок, в меня влюбившийся. Мой нереализованный материнский инстинкт падал в обморок.

— Алена, — наконец выдохнул он. — Я… в общем… Ты… ты очень классная, вот!

Он уставился на меня, как приговоренный на палача.

— Спасибо, Никита! — мягко улыбнулась я. — Мне очень приятно, правда.

Воодушевившись, он выпалил:

— Давай встречаться!

— Никита… я сегодня ночью уезжаю и неизвестно, когда приеду снова. У меня очень строгая мама. Зачем тебе девушка, которая не просто в другом городе живет — в другой стране.

— А Крым — разве не Россия? — удивился он.

Я помотала головой, вздохнула.

— Ну и что! Мы будем писать друг другу письма. Это же так круто! Скоро начнутся грибы, вот, после дождя дня два… Хочешь, я тебе посылку пришлю? У вас там есть грибы?

— Наверное. Бабки что-то продают. Маслята вроде, я не хожу за грибами, мама не пускает. Я учусь весь день и играю на пианино.

— Зато у вас там море. Я ни разу на море не был, — пожаловался он и размечтался: — Через два года я смогу работать в поле, соберу денег и приеду! И как искупаюсь. Ты покажешь мне море?

— Два года — очень долго. — сказала я, думая, как ответить, чтобы его не расстраивать. — Ты можешь встретить другую девушку, настоящую, которая близко, а не невесть, где…

— Не встречу! — тряхнул головой он. — Ты лучше всех!

— Никита, два года — много, я не хочу тебя ограничивать, и обещаний давать не нужно. Давай дружить пока, писать письма. Звонить, если получится. У тебя есть телефон?

Никита скис, опустил голову.

— Он только возле почты. И на почте.

— Значит, письма! Это так романтично.

Поднял подбородок, воспрянул, я продолжила:

— Через два года встретимся и посмотрим, нравимся ли мы друг другу, вдруг уже нет? И такое бывает. И тогда решим, встречаться нам или нет. По рукам?

Я протянула руку, Никита коснулся ее и замер. Ладошка у него была холодной и мокрой. Волновался, бедолага, мне казалось, я слышала, как колотится его сердце. Появилась Анька на велике и спасла меня. Никита покосился на нее с неприязнью, но ничего не сказал, только засопел. Анька тактом никогда не обладала, и прокричала:

— Тили-тили тесто! Горько! Горько!

Но смолкла под укоризненным взглядом друга.

— Поехали на речку прыгать с тарзанки! — нарушила я неловкое молчание и полетела по дороге, сверкая сбитыми коленками.

Лето! Просторы! Свобода! Что еще надо для счастья?

На обед я не приехала, мы исколесили все окрестности, обнесли вишни и получили нагоняй от злой бабки, хотя вишни были ничейные, и я поняла, где заканчивается детство, а начинается взрослость: в моменте, когда начинаешь сопереживать пожилым женщинам, которые гоняют с деревьев детей, ломающих ветки.

Разъехались мы в шесть вечера — Аньку позвали домой — но условились встретиться в девять, чтобы проводить меня.

Папа спал перед тяжелой дорогой. Грустная бабушка собирала нам в дорогу еду: оборачивала пергаментной бумагой сало, колбаску прикопченную, банки варенья…

Малиновое и клубничное — эти знания пришли из вещего сна, и мне сделалось не по себе, я будто бы смотрела будущее, которое на самом деле — прошлое.

Завернув колбасу и сало, бабушка проговорила задумчиво:

— У меня бутылки со льдом в морозилке, оберну полотенцем — и нормально довезете.

Хотелось сказать, чтобы разделила гостинцы на две части — половину заберут таможенники, и не постесняются, скоты. Со временем они нагуляют жирок, как и менты, и перестанут трогать мелочь типа нас, в отличие от коллег из сопредельной, которые продолжат драть три шкуры со всех и карманы выворачивать. Даже с бомжей хоть шерсти клок состригут.

Бабушка очень старалась показать, что ей весело, но не получалось. Она расплакаться была готова из-за того, что мы так быстро уезжаем. Потому я встала, обняла ее и шмыгнула носом.

— Бабушка, а давай поплачем! Нам же грустно. Поплачем, а потом пообещаем скоро увидеться.

Как же хотелось позвать ее к нам в гости! В конце сентября, когда тут уже во всю осень, а у нас лето. Прогуляться по набережной, показать мои укромные уголки, угостить ее медовой пахлавой и чурчхелой с гранатовым соком! Пока звать было некуда, нашу квартиру охраняет Цербер. Но я тешила себя мыслью, что все обязательно изменится.

Не знаю, плакала ли бабушка, но я слезу пустила. Все будет по-другому, я была в этом уверена, но все равно грустно. Ведь я ее похоронила и оплакала, и прошло с тех пор не пять лет, а двадцать. Когда понимаешь, как хрупка человеческая жизнь, начинаешь ценить и жалеть близких по-настоящему, особенно тех, кто уязвим.

Потом мы пили чай из собранных недавно трав, и бабушка завернула мне их с собой, ели сырники со сметаной.