Миллениум. Часть 2 - Анна Чарова

Он потушил окурок о крышку пепельницы, положил окурок в спичечный коробок и потянулся за следующей сигаретой.

— А почему ты никогда не рассказывал о нем? — Возможно, я ошибалась и просто не помнила, но решила уточнить.

— Говорил. Но кому оно надо? Да и неважно уже. Человека нет, понимаешь? — Его глаза заблестели.

Я погладила его по руке и уткнулась носом в папино плечо.

— Прости, пап. Я столько всего упустила из твоей жизни. Если тебе станет легче, расскажи, что с ним случилось? Если неприятно, не надо, я пойму.

Отец посмотрел на меня странно, словно видел в первый раз, и сказал:

— В прошлом году он похоронил жену. Она сгорела от рака буквально за месяц. Антонина Николаевна была его музой, его поддержкой, его жизнью. Он не справился и начал топить горе в бутылке…

Ох, папа, если б ты знал, что тебя может ждать похожая участь буквально через полгода…

— Позавчера он возвращался домой, приехал на автовокзал за билетом. Ему стало плохо. Он упал… Давление… — Голос папы зашелестел, как целлофановый пакет: — И, представляешь, все просто шли мимо, брезгливо отворачиваясь! Милиция приняла его за алкоголика, потому что перед этим он выпил бокал коньяка. Они даже не вызвали медиков! Бросили его умирать на облеванном бетонном полу! Народного артиста, собиравшего полный зал!

Вспомнились слова бабушки, что слава — это ветер. Сегодня есть, завтра улеглась. И боль отца медленно переползла в мою душу.

Отец уронил голову на руль и беззвучно зарыдал. Я растерялась, никогда не знала, что делать, когда люди плачут, особенно в таких случаях. Сказать, «держись, все пройдет» — это обесценить чувства, начать жалеть — тоже неправильно. Человек, переживший смерть близкого, должен пройти все стадии горевания полностью. И лучшее, что мы можем сделать — быть рядом, если он попросит, и просто выслушать.

Я молча гладила отца по волосам, пока не заметила, что он так и уснул, уткнувшись лицом в руки, обнявшие руль. Папа, мой любимый папочка! Теперь у тебя все сложится иначе. Я обещаю тебе.

Боясь его разбудить, я тихонько сидела рядом. Вспомнила про карты, решила с ними познакомиться, но стоило тихонько хлопнуть дверцей, как он проснулся, растерянно заморгал и завел мотор.

— Извини.

— Па, ну что ты! Ты же живой! — проговорила я.

Дальше ехали молча и очень медленно из-за выбоин на дороге. Рокот мотора и «Дидюля» укачивали, и вскоре меня унесло. Ненадолго я проснулась уже утром на таможне, подняла голову, посмотрела в лицо молодого, худого и еще не насосавшегося крови таможенника, уронила «Здрасьте» и снова уснула. Вторую таможню не помню. Проснулась я уже днем от того, что меня подбросило на сиденье и от папиной ругани, оказалось, он вовсе не джентльмен!

— Попал в выбоину, — проговорил он, схватил сигареты и пошел смотреть, что с машиной. Запахло сигаретным дымом, папа походил вокруг машины, покачал ее и сел за руль.

— Вроде нормально. Поехали.

Я выдохнула облегченно, но, когда он разогнался, стало понятно, что нет, не нормально: Жужа вибрировала, как стирающийся об атмосферу болид, а еще ее вело в сторону. Отец набычился и ругался одними губами.

— Когда похороны? — спросила я. — Завтра ведь?

— Завтра. Но я хотел ночью приехать, отоспаться… А теперь надо искать автомастерскую, кажется, погнуло ось.

В итоге мы два часа потеряли на поиски мастеров, кто экстренно нас отремонтирует, и примерно столько же — на замену чего-то там, и это была только Харьковская область!

Дорога была ужасной, мы ехали медленно, начало смеркаться, и я переживала за папу. Прикинув, что все равно приедем ночью, мы решили часов шесть поспать в придорожном отеле, где останавливались туристы и челноки, что ездили за вещами на оптовый рынок в Харьков, и стартовать часа в три ночи.

На рассвете мы подъезжали к Крыму.

Словно тысячи солнечных деток, в знак уважения Отцу-Солнцу за окном кланялись цветы подсолнечника.

— Красиво, — восторженно выдохнула я, и папа тут же остановился.

— Нужно хоть немного размяться.

Мы вышли, поприседали, побегали вокруг Жужи, я свернулась калачиком на заднем сиденье, подложила под голову старенькую автомобильную подушку в меховой наволочке и закрыла глаза.

А когда я их открыла, солнце уже вовсю припекало. Ничего себе меня унесло!

Папа рулил, украдкой поглядывая на меня в зеркало.

— Проснулась? — улыбнулся он уголками губ.

Я потерла глаза, зевнула и потянулась.

За окном равнинные пейзажи постепенно сменялись холмами, над которыми гнул спину гигантский Чатыр-Даг. Как же у нас все-таки красиво! Это я поняла в прошлой жизни после того, как, проведя неделю в слякотном январском Киеве, ехала на троллейбусе с вокзала. Старенькие троллейбусы ходили медленно, а я жадно смотрела, как небольшие холмы, издали похожие на спины плюшевых игрушек, постепенно перерастали в отвесные скалы, за которые цеплялись корнями одинокие сосны с причудливо покрученными стволами. Дорога петляла между склонами гор. Каждый раз, проезжая эти места, я искренне сочувствовала людям, склонным к укачиванию.

Еще немного и мы — дома.

Город открывался взгляду не сразу. Сначала появились яркие крыши домов, затем стала проступать паутина тоненьких улиц, которая вплеталась прямо в морскую синеву. Море сияло на солнце так, что приходилось прищуриваться. Как же я все же его люблю! Не представляю без него своей жизни. Мое самое синее, самое ласковое и одновременно суровое Черное море. Оно стало частью меня, и, когда мне пришлось уехать, я потеряла часть души. Оставила здесь, среди поросших водорослями камней, пирсов и галдящих чаек.

Вот вокзал, где таксисты загоняют в свои сети стаи отдыхающих с одной стороны, а с другой их гонят зазывалы с табличками «Сдам Квартиру/Дом», но некоторые ошалелые гости прорывали ряды загонщиков и рассыпались по улицам и дорогам.

Соскучилась ли я за без малого две недели? И да и нет. По Марине, по Танюшке и нашему пляжу на скалках, по соленому ветру — да, но не по дому. Потому что это территория мамы с ее уставами и прогнившим прошлым. Не было у меня дома, было место, где я отбывала срок, а не приходила зализывать раны и отдыхать.

От вокзала и до рынка в сезон всегда пробка. Папа постоянно зевал и тер глаза, я поглядывала на него