Мудрость - Клод Опусов Старший

Слова Амарии, сына Садока, Хранителя Ковчега из дома Садока, — о свитке из Александрии, где говорит царь Соломон, и о Мудрости, которую он звал невестой.

Я, Амария, сын Садока, сына Хелкии, сына Садока, сына Амарии, из дома Садока, сына Ахитува. Ключ от ларей связки отец положил мне в ладонь, когда мне было тридцать семь, — как дед положил ему, а прадеду когда-то Ония, со словами «не тому, кто купил, — тебе». Наперсника я не носил ни дня; облачение у первосвященника. Ларь с ним унесли из нашего покоя, когда мне был год. Облачения в доме я не помню. Помню, что под полкой пол светлее.

Что лежит у Дома, дед записал в начале своей связки: список пятидесяти табличек Энки, книги Господина Командования, таблички дома Фарры из Ура, связки отцов. Теперь к ним легли его связка о Молоте и две отцовы. Есть у нас и глина царя Соломона. Ахимаас, сын Садока, записал его годы, а рядом, в малой связке, — речения: что царь говорил при нём и что путали у колодцев. Азария, сын Ахимааса, записал, что царь говорил старейшинам в последние годы. Азария, сын Урии, свёл его речения для мальчика-царя. Лучшая из песен, которую пели на свадьбе царя, лежит в двух глинах. Голос царя я знаю по глине, как знают голос прадеда, которого не застали.

Огней на краю нет с ночи, когда горел первый Дом; посланников наш дом не видел и того дольше. В праздник шалашей, когда отцы поднимались на стену считать огни, я поднимаюсь тоже и считаю звёзды. Считать больше нечего.

В этот год умер царь Александр — не македонянин, чьим именем назван город в Египте, и не тот, кто при Ионафане писал себя сыном Антиоха, а наш, брат того, кто первым надел венец. Над народом села царица, его вдова. При нём многие книжники ушли в Египет; почему уходили, не пишу. Теперь они возвращаются.

Накануне праздника к нашему покою поднялся старый книжник из дома молитвы в Александрии. Ступени к покою крутые; за стену теперь держусь и я, держался и он. У них, сказал он, есть свиток на языке греков, где говорит царь. Читают его по субботам и спорят, его ли это слова. А у вас, говорят, лежит его глина. Он пришёл спросить. Имя своё он назвал и просил его не писать: свиток ходит без имён — пусть и тот, кто его принёс, будет без имени.

Шесть ночей праздника он читал мне свиток в нашем шалаше на стене — вслух, почти не глядя в него. Буквы греков я знаю: их у нас передают от отца к сыну. Но глаза мои теперь лучше видят вдаль, чем при светильнике, и я слушал. Светильник держал внук, как отец мой когда-то светил на ступени тем, кто уносил наш ларь. По утрам я спускался в покой и клал услышанное рядом с нашей глиной. Свиток — на языке греков; пишу его нашими словами, как слышал.

Кто говорит в свитке, сам он не называет; имён в свитке нет никаких. По голосу — царь, сын царя, которому велено строить Дом. Где и когда он это говорил, молчат и свиток, и наша глина. Зачем — сказано в самом свитке: царям и судьям земли. Голос — Соломона, слова — не с нашей глины. Кладу рядом.

Писать буду так, как велено нашему дому: что видел — как видел; чего не видел — от кого слышал; и то, что против нас, тоже. Двух событий не связываю словами «за то, что»: пишу «после того, как». Хранителю нельзя подходить к мёртвому; к словам о мёртвых я тоже не подхожу. Мне шестьдесят один.

На краю — пусто. Здесь начинаются слова о свитке.

В первую ночь праздника весь город был под ветками. Наш шалаш на стене такой, каким его ставили отцы: четыре жерди и ветки поверх, положенные редко, чтобы сквозь них было видно небо. Внизу, в шалашах на кровлях и во дворах, пели: Он благ, и милость Его вовек. Внук сел у входа со светильником. Принёсший опустился на циновку напротив меня, развернул свиток на коленях и заглянул в него один раз — найти начало. Дальше он читал, глядя поверх огня в темноту, туда, откуда шла песня.

Первые слова я ждал другие. На нашей глине царь начинает с «сын мой»: так он звал мальчиков двора у вечернего всесожжения, так свёл его речения для мальчика-царя Азария, сын Урии. Свиток начал с судей. Любите правду, судящие землю, сказал царь; ищите Господа в простоте сердца: Его находят те, кто Его не испытывает, а кривые мысли уводят от Бога.

В лукавую душу Мудрость не войдёт и в теле, что в долгу у греха, не поселится: дух наставления бежит обмана. Это я запомнил первым. Долг — слово и наших книг: у Господина Командования грех записан, как долг, его отвешивают и платят. Мудрость, читал принёсший, — дух, что любит людей, а Бог — свидетель нутра и слушатель языка. Вселенную наполнил дух Господень, и он знает всякий голос: ропота не спрячешь, а лгущие уста убивают душу.

Не ищите смерти, блуждая по жизни, сказал царь. «Смерти Бог не творил» и не радуется, когда гибнут живые: всё Он создал, чтобы оно было, рождения мира целительны, яда гибели в них нет, «и царства Нижнего мира нет на земле». Правда бессмертна. Здесь я попросил повторить, и принёсший повторил. Нижний мир в табличках из Ура — земля, откуда не возвращаются; правит ею Нергал, сын Энки. На земле его царства нет и у нас: оно внизу.

Нечестивые же, сказал царь, позвали смерть и руками, и словами, сочли её подругой, истаяли по ней и заключили с ней договор: они того и стоят — быть её долей. Договор наш дом знает с Командованием — у горы и сверх того у Иордана, где сказано: не верьте — держите договор. Эти держат свой со смертью.

Потом принёсший заговорил другим голосом — быстрее и громче, как говорят за чашей, когда налито уже не раз. Это не царь, сказал он, это они. Коротка наша жизнь и