Мудрость - Клод Опусов Старший
Потому я помолился, сказал царь, и дано мне разумение; позвал — и пришёл дух мудрости. Её я поставил выше скипетров и престолов, с бесценным камнем не сравнил: всё золото перед ней — горсть песка, «серебро перед ней — глина». Выбрал её вместо света: сияние её не засыпает. С ней пришло ко мне всё доброе, а я не знал, что она всему этому мать. Глину нашего покоя воины Антиоха не взяли: глина не сокровище. У нас она дороже серебра.
Дальше принёсший читал быстро, как читают опись: как сложен мир и как действуют его начала; начало, конец и середину времён, повороты солнца, круги года, положения звёзд; природу живого и нрав зверей, силу ветров и мысли людей, роды растений и силу корней, — всему научила художница всего, Мудрость. Здесь сходится. Ахимаас записал, что царь говорил о деревьях, о скоте, о птицах, о гадах и о рыбах — тем порядком, каким эти пять слов стоят в нашем списке табличек Энки. Круги года и ход звёзд — в связках дома Фарры, что пришли из Ура.
Потом он стал называть, какой в ней дух: разумный, святой, единственный, многообразный, тонкий… Я считал. Вышло двадцать одно — трижды семь; семь у нас — число Ки. «Она — дыхание силы Божией, отблеск вечного света», сказал царь, чистое истечение славы Вседержителя, зеркало без пятна; ничто осквернённое в неё не входит. Славой наш дом зовёт свет колесницы Господина Командования; кто увидит в этом свете его самого, вышедшего из колесницы, тот гаснет. Зеркала у нас знают медные, египетские, с лицом Хатхор на ручках, — так Египет зовёт Нинхурсаг; Веселеил перелил их в умывальник. Книжник спросил, так ли о ней у нас. Я сказал: на глине Ахимааса Мудрость говорит о себе сама — Господь создал меня, начало Своих путей; здесь о ней говорит царь.
Она одна, а может всё, читал принёсший; из рода в род входит в святые души и делает их друзьями Божиими. Она прекраснее солнца и выше всякого положения звёзд: свет сменяется ночью, а над мудростью злоба верха не берёт. Звёзды стояли в ветках. Здесь я попросил принёсшего подождать.
Список табличек Энки я знаю почти наизусть. Энки там мудр: у него хранились МЕ, законы ремёсел и служений, и ремёслам людей учили сошедшие. Что она не из сошедших, наш дом говорит в третий раз: Ахимаас записал за стариком из Фемана — бездна сказала: не во мне; Азария, сын Урии, написал — она была, когда не было Ки. Скажу своё. Зависть, говорит царь, с мудростью не водится; в табличках Энки нет совета без зависти. В лукавую душу, говорит царь, она не войдёт; МЕ Инанна унесла у Энки, напоив его в Эриду, — эту не унесёшь. Огни сошедших над нашим краем погасли; над ней злоба верха не берёт. Мудрость — не Ануннак.
Принёсший подождал и стал читать дальше. Она простирается от края до края и правит всем во благо. «Её я полюбил и с юности искал — взять себе в невесты», сказал царь. Знатность её в том, что она живёт с Богом, и Владыка всего её любит. Невестой царей Шинара была Инанна: цари входили к ней женихами. Лучшую из песен, что пели на свадьбе царя, при Манассии жрецы рощи пели об Инанне, и Хелкия, сын Салома, написал: песнь старше рощи. Невеста свитка живёт с Богом; таких в рощах не венчают. Мудрость — не Инанна.
Она учит воздержанию и благоразумию, справедливости и мужеству, сказал царь, — полезнее этого у людей нет ничего. Эти четыре я слышал во дворе Дома от учителя из Александрии; он звал их видами мудрости, и вечером мы с отцом записали их на воске. Слова их города, и наш гость прочёл их, как своё. Знает она древнее и угадывает будущее, умеет повороты речей и разгадки загадок. Загадками пришла испытывать царя царица Савы; её загадок не записали ни писцы, ни мы, кроме одной, которую Ахимаас слышал во дворе Дома: где стоит имя? Царь ответил на всё. Здесь сходится.
Её, сказал царь, я решил взять в спутницы жизни: будет мне советницей в добром и утешением в заботе. Через неё мне честь у старцев, хоть я и молод; промолчу — будут ждать, заговорю — будут слушать, заговорю долго — положат руку на уста. Старцы у нас записаны: в последние его годы они сидели перед ним в зале собраний и молчали, а самый старый держал руки на коленях ладонями вверх. Через неё, сказал царь, у меня будет бессмертие, и вечную память я оставлю тем, кто после меня.
Внук поднял светильник повыше, будто хотел разглядеть того, кто это обещает. У нас царю обещали долгие дни — с условием; прожил он пятьдесят девять по нашему счёту, у писцов — пятьдесят два, и в старости жёны повернули его сердце. Память он оставил — на нашей глине, вся, и та тоже. Войду в свой дом, сказал царь, и успокоюсь с ней: нет в ней горечи и нет боли, одна радость. У Собирателя: где много мудрости, там много знания, а кто прибавляет знание, прибавляет боль. В свитке — с ней нет горечи. Кладу оба.
Был я отрок даровитый, сказал царь, и душа мне досталась добрая; вернее — будучи добрым, я вошёл в тело чистое. Душа прежде тела — этого на нашей глине нет: у нас сначала тело, а дыхание в него вдохнула Нинхурсаг. Отроком царь у нас назвал себя в Гаваоне — малым. Зная, чей это дар, сказал царь, я обратился к Господу.
Молитву принёсший читал, закрыв глаза. Царь просил Бога отцов: «дай мне Мудрость, что сидит при Твоих престолах», и не отвергни меня: я раб Твой и сын рабы Твоей, человек немощный и недолговечный. Ты избрал меня царём и велел построить храм на святой