Призрак Сталинграда 2 - Рафаэль Дамиров

Договорить он не успел. В оконном проёме с грохотом обрушилось что-то тяжёлое, в стороны щедро сыпануло крошкой. Бойцы и ухом не повели, а Прохоров рухнул на пол как подкошенный — мордой в пыль, пузом к полу, в кирпичную крошку да штукатурную пыль. Все, как полагается. Можно считать, что тренировка удалась.

— Вот, — одобрительно заметил Коровин, подкручивая ус. — Мордой в пыль легли правильно. Тело-то само поняло, раньше головы.

Прохоров поднялся, отряхиваясь, красный, как рак.

— Это… что было?

— Да кирпич, поди, обвалился, — пожал плечами Коровин. — Дом-то изрядно потрепанный уж боевыми действиями, так сыплется иной раз.

— А вы почему не упали?

— Так мы уж научились, товарищ командир — кирпичик от осколка на слух отличаем, это дело наживное. Да и в книжицах умных, коли память не врёт, сказано: указания надлежит применять, строго сообразуясь с обстановкой. Вот и сообразуемся. Обстановка нынче такая: как рядом хлопнуло — мордой в пыль. Оно, я ж и говорил, вам тренировка. Всё, выходит, польза, ежели не забывать, что из чего.

Прохоров открыл было рот, да так и не нашёлся, что ответить. Крыть было нечем — его же оружием и побили.

Прохоров поджал губы и направился в общий зал — устраиваться.

А наверху, на перекрытии, затаив дыхание и придерживая наготове второй кирпич, лежал довольный Леший. Поймав взгляд Коровина, он подмигнул и одними губами произнёс: «Для тренировочки, так сказать».

Старшина же поскорее отвернулся, чтобы не рассмеяться.

Командир их новый всё ещё путал осторожность с трусостью. На передовой это лечилось быстро. А пока бойцы привечали его единственным доступным манером — подначкой. Не со зла, конечно, но так у солдата заведено: покуда над тобой посмеиваются — ещё есть надежда стать своим, а перестали смеяться — значит, считай, уже списали со счетов.

Санинструктор Нюра Ласточкина готовила раненых к отправке на левый берег. От лейтенанта Потапова, после того, как прямо в полевом госпитале под обрывом ему сделал операцию сам Савелий Порфирьевич, она почти не отходила — справлялась о самочувствии, уделяла ему внимания куда больше, чем прочим. И не диво: Потапов был для неё единственной ниточкой, что связывала с Лёшкой. Хотелось расспросить побольше — да всё как-то стеснялась и не находила способа начать заветный разговор. Но всё думала: ничего, будет ещё случай.

Настала ночь — время переправы. Левый берег снабжал сталинградские дивизии всем: провизией, боеприпасами, пополнением. Днём Волга простреливалась насквозь, и действовать осмеливались только бронекатера, которые поддерживали наши войска редким огнем. Зато ночью река оживала. К Сталинграду тянулись баркасы, моторные катера, и тральщики тащили баржи с пополнением, которое вливалось в обессиленные, но стоящие насмерть войска. Бойцы переправочной команды работали споро и привычно, каждую ночь принимали они грузы под огнём.

Вот к берегу подвели тяжело гружёную баржу. Старый прокопчённый пароходик умело подтянул её к настилу причала и тут же дал задний ход. Баржа остановилась в чёрной воде под низким, затянутым тучами небом. От реки веяло стылым холодом. Причал ожил: из землянок, из укрытий выходили бойцы, что держали переправу, и встречали груз.

За последние недели немцы выпустили по этому клочку тысячи мин и снарядов. Земля была перепахана, истерзана, казалось металла в ней больше чем почвы. Из песка тут и там торчали остовы разбитых судёнышек, обгорелые баржи — вросли в берег, казалось, навсегда. На борту одной покорёженной посудины белой краской было выведено крупно: «Отстоим Сталинград!» А поодаль, на разбитой бетонной плите причала, краснела другая надпись: «Сколько ты убил немцев?»

Началась разгрузка. В этот раз баржа дошла целой, даже осколками не задело. Бойцы сноровисто таскали на берег ящики со снарядами и патронами, бутылки с горючей смесью, гранаты, мешки с хлебом, пакеты концентратов, сухари, банки тушёнки. Баржа, осевшая было по самые борта, понемногу поднималась из воды, будто облегчённо выдыхая.

— Скорей, скорей! — торопил комендант переправы. — Нам ещё в обратку раненых грузить.

Таков был закон переправы: на этот берег — припасы, обратно — раненых. Кто мог идти, грузился сам, но таких было мало. Большинство опирались на товарищей, иных несли на носилках.

Хрупкая Нюрка все время мелькала то тут, то там. В эту ночь она была за старшую над медиками на переправе, и голос её, неожиданно звонкий и громкий, перекрывал стоны и ругань: командовала, прикрикивала на мужиков вдвое себя крупнее, сама тянула раненых на плече, не замечая новых пятен чужой крови на халате.

— Лежи, лежи, — сказала она Потапову, когда тот попытался подняться. — Тебя унесут.

— Сам пойду, — замотал он головой.

— Нельзя тебе самому.

— Тут и без меня тяжёлых хватает, — возразил Потапов. — Нешто буду куклой безвольной валяться. Сам пойду… Сам.

— Ладно, упрямец. Держись, только давай без натуги, а не то разойдутся нитки-то. — Нюра подставила плечо, помогая ему встать, и прикрикнула на бойца, что стоял рядом: — Ну, чего смотришь, в носу ковыряешь? Иди, помоги!

Тот подскочил, подставил второе плечо.

— Так, шажок, другой. Главное, не напрягайся, швы береги. Ты на нас, на нас виси больше, — приговаривала Нюра.

С погрузкой каждый раз торопились. Скоро рассветет, а тихоходный пароходик баржу тянет не быстро, что ослик перегруженную арбу, потому и спешили, ведь в этом месте Волга разлилась на два с лишним километра.

Один раненый, совсем молоденький, с перебинтованным животом, цепко ухватил Нюру за рукав.

— Сестричка, — зашептал он, — только не на баржу. Я плавать не умею. Утопну ведь.

— Дойдем, не бойся, — заверили она, отводя глаза. — Ночь вон какая тихая, всё хорошо будет.

А будет ли хорошо? Нюра, конечно, и сама не знала. Успокоила — а у самой кольнуло под сердцем злым предчувствием.

За недели на переправе она будто срослась с этим берегом, с этим медпунктом. И от прежней беззаботной девчушки в ней почти ничего не осталось.

Погрузка закончилась. Пароходик выпустил из трубы клубы чёрного дыма и потянул баржу, полную раненых, через реку. Нюра пошла с ними — сопровождать. Кто-то застонал, просил пить, и она поспешила к нему, поднесла фляжку.

— Тише, тише. По глоточку. Тебе помногу нельзя. Доктор не велит, доктора