Призрак Сталинграда 2 - Рафаэль Дамиров

— Прости, что подвёл тебя, — прошептал Потапов. — кто же знал, что вот так всё…

— Молчи. Не говори ерунду всякую. Ты же командир, ты — пример для всех, понимаешь?

В голосе её от холода, усталости и страха уже почти ничего и не было слышно, а всё же Потапов угадал, как она возмущена.

— Эх, санинструктор, — вздохнул лейтенант. — Хорошая ты девка. Тебе бы жить да жить. Кабы не всё это, посватался бы к тебе…. Да вижу — по другому ты сохнешь.

— И ничего не сохну. И не время сейчас об этом, — фыркнула Нюра. — А ты говори, говори. Не спи только. Покуда говоришь — живёшь, и кровь по жилам бежит. Расскажи… как там Лёшка. Я ж толком и не успела спросить.

— Лёшка твой, герой считай. Если бы не он…

— Да не мой он! Сколько раз повторять. Одноклассники мы, земляки.

— Да я ж вижу, как ты вздрагиваешь при одном его имени, — слабо улыбнулся Потапов потрескавшимися губами.

— Чудится тебе, товарищ лейтенант, — отнекивалась Нюрка, но без особого огня уже.

— Эх. На том берегу под пулями выжил, а на островке утлом подыхаю.

— Ругать тебя буду, Потапов! — вспыхнула Нюра. — Выживем мы. Слышишь? — Она осторожно тряхнула его за плечо, боясь потревожить рану.

Рана у Потапова намокла, перевязка расползлась. Нюра понимала: если быстро не сменить повязку, не обеззаразить — неизвестно ещё, что доконает его быстрее, холод или заражение. А под рукой ни бинта сухого, ни спирта — ничего.

И тут она услышала тихий всплеск. От тёмной воды у баржи отделились две фигуры, видно было, как что-то перетаскивали — какие-то мешочки — к воде.

— Гляди, — шепнула Нюра, замерев. — Неужто мерещится? Кто-то по воде ходит…

— Немцы! — встрепенулся Потапов, нашаривая отсутствующую кобуру.

— Да откуда тут немцы, родненький? — Она вгляделась. — Помогите! — крикнула она из последних сил. — Помогите, люди добрые!

Фигуры замерли, шарахнулись было в темноту. Но потом донеслись мальчишеские голоса:

— Слышь, там кто-то кричит. На помощь кличут.

— Айда глянем.

К ним подошли двое мальчишек. Старшему лет пятнадцать, младшему — десять-двенадцать, в драной одёжке, будто бы с плеча старших братьев.

— Гляди! — крикнул маленький. — Тут живые! Наши!

— Ребятки… помогите, — выдохнула Нюра, попыталась встать, но обессиленно качнулась. — Он раненый, лейтенант. До берега бы его…

— А вы кто такие будете? — настороженно спросил старший, не подходя.

— Санинструктор я. Свои мы, с переправы. Баржу нашу разбило…

Мальчишки подошли ближе. В лодке у них темнели мешки.

— А вы чего тут, по ночам-то? — спросила Нюра, стуча зубами.

— Зерно собираем, — отозвался мелкий. — Тут баржу с зерном потопило, оно с песком. Мамка моет в трёх водах. Потом толчёт, кашу варит. С песком, правда, на зубах хрустит, но всё ж еда.

У Нюры защемило сердце. Дети. По ночам, под снарядами, достают загубленное зерно, чтоб побороть голод.

— Помогите, родимые, — повторила она.

Старший насупился, отвёл младшего в сторону, забубнил зло, вполголоса:

— Не возьмём. Лодка и так по борт осела. С ними потонем. Да и не успеем дотемна, рассветёт — немец на воде накроет.

— А что ж ты, их тут бросишь? — вскинулся мелкий. — Сам ты немец, понял!

— А мамке что? — старший схватил его за ворот, тряхнул. — Малые дома жрать просят! Тут на неделю хватило бы! Ты вот мамке в глаза как глядеть будешь?

— А ты ей что скажешь? Что живых советских людей на островке бросил? А еще пионером был, галстук красный носил. Ты, ты! Ты сам фашист гадский! — Малец вывернулся и кинулся к лодке. Ухватил самый полный из мешочков, поволок через борт, тряхнул хорошенько и зло высыпал содержимое на песок:

— Батька говорил: живого человека ни на что не меняют. А когда вернётся, скажу ему, скажу…

Старший дёрнулся, хотел удержать, но вдруг замер. Губы у него дрогнули. Он отвернулся, будто сплюнуть хотел, постоял так. Потом молча шагнул к лодке и сам взялся за второй мешок.

Мальчишки подхватили Потапова. Нюра помогала как могла. Лейтенант стонал, голова его моталась, он еле держался на самом краю тьмы, в зыбком сознании. Нюра подложила ему под затылок ладонь. Ноги вязли в мокром песке, лодка-плоскодонка так и норовила развернуться. Втроём с трудом они перевалили раненого через низкий борт.

Старший сел на вёсла. Младший до последнего упирался ногами в дно, отталкивая лодку, стоя уже по колено в ледяной воде, и лишь потом запрыгнул сам.

Тронулись. Гребли молча. Над Волгой взвилась осветительная ракета, повисла, заливая воду светом. Все пригнулись, вжались в лодку. А там, где они только что были, на косе, вскоре грохнул разрыв — снаряд ударил в остов баржи, взметнул фонтан песка и зерна.

Со стоном и шорохом останки судна поползли вниз. Старший оглянулся на гибнущую баржу.

— Всё, — глухо сказал он. — Нет больше нашей кормушки.

И снова налёг на вёсла. Лодка, тяжело осев, медленно ползла к чёрной полосе левого берега.

Нюра прижала к себе голову раненого, заслоняя от брызг и ветра. Потапов приоткрыл глаза, отыскал взглядом её лицо.

— Подлечусь… — едва слышно, обрывками выговорил он. — Лёшке расскажу… как ты меня… через Волгу…

— Конечно, расскажешь, — шепнула Нюра, и голос её дрогнул. — Только живи.

Лодка ткнулась носом в песок левого берега. Из темноты уже бежали навстречу люди, и шелестом разлился их шёпот: живые, живые… Чьи-то руки подхватили Потапова, понесли.

— Осторожней! — встрепенулась Нюра. — Рана у него! Не за плечо берите, товарищи, под спину! Повязку как можно скорей необходимо сменить, промокло всё…

Кто-то накинул ей на плечи сухую шинель. И только тогда ноги её вдруг ослабли и подломились, будто пуля скосила. Она осела на песок и заплакала.

— Пойдем, сестрёнка, — кто-то тут же подхватил ее под руки, помогая подняться. — Пойдём…

Ночью мы с Саяном ушли в очередной рейд, дружески простившись с Пашкой и его сводным взводом. К утру стали пробираться через наши позиции — поближе к центру.

Бойцы узнавали в нас снайперов, жали руки, привечали. Некоторые же смотрели с опаской.