Миллениум. Часть 2 - Анна Чарова

Судя по всему, Марины тоже не было: Марина — это музыка: есть музыка, значит, сестра дома, нет музыки — она ушла или спит. Сейчас в нашей комнате царила тишина. Скинув босоножки, я прихватила и свою сумку, что стояла, где я ее оставила, и цыпочках направилась к себе. Чуть-чуть не успела и прямо перед дверью столкнулась с мамой. Я ждала от неё недовольства, порции ругани и выяснения отношений, но ошиблась. Она лишь уколола меня взглядом и удалилась на кухню. Мне показалось, или её глаза заплаканы?

После жуткого видения с беременностью я узнала, что мать у меня не бессердечно-железная, а вполне способна разрыдаться.

Мои догадки подтвердились — Марины дома не было. А мне так не хотелось быть одной! Скорее бы она пришла, или папа вернулся. Только б не оставаться с мамой один на один. Ещё я боялась видений, которые обычно кошмарные. Во-первых, неприятно снова погружаться в кошмар, откуда пытаешься вылезти, во-вторых, они приходили не ко мне, а за мной, я не понимала, как с ними справляться и что потом делать со всем этим пониманием.

Оставив сумки возле входа, я рухнула в кровать. Очень хотелось спать, но я крепилась. Ещё рано, надо дождаться хотя бы девяти вечера. И папу, за него я переживала так, словно он не отец, а мой младший брат. Из головы не уходила погибающая яблоня, а папа приближается к опасному возрасту, когда мужчина может на ровном месте взять и умереть. А ещё нужно собрать сумку в поездку… Да что там собирать, когда мы утром туда, а вечером обратно.

Пытаясь ни о чём не думать, я провалялась целый час, пока в дверь не позвонили. В коридоре послышались шаги — мама вышла открыть дверь. Щёлкнул замок, я услышала папин голос:

— Привет, Аллуся. Как ты тут? Я так соскучился.

Наверное, сейчас он собрался её поцеловать, а она, как обычно, отстранилась.

— Здравствуй, — её голос прозвучал холодно, с нотками недовольства. — Я так поняла, ключи ты отдал Алене? Почему вы раньше вернулись?

Мне стало больно за папу. Она с ним говорила так, словно ему должно стать стыдно за то, что мы раньше вернулись. Зачем он это терпит? Или просто не хочет замечать её отношения?

— Ты разве не знаешь? — удивился отец. — Николай Михайлович умер, я приехал на похороны, но ими было некому заниматься, и перенесли на завтра.

Они прошли на кухню, голоса зазвучали глуше. Я навострила уши, но папино бормотание не разобрала.

— Сева, ты отлично знаешь, я не могу терпеть эти мероприятия. Я после них больная неделю хожу, — чуть повысила голос мать.

— Алла, ты серьезно сейчас? Не поверю, что не слышала о его смерти, весь город гудит! Наряду ППС, который там дежурил и не оказал помощь, выговор выписали.

Теперь я не услышала, что ответила мать.

— Мы столько лет работали с ним бок, — возмущался отец, — он столько для нас сделал, а ты не придёшь даже проститься? Не собралась приходить? Иногда мне кажется, у тебя нет сердца.

Что я слышу? Видно, поездка в деревню и правда пошла папе на пользу, раз он так с ней разговаривает.

Зачем мучить человека, делить с ним кров и постель, когда он так раздражает? Разве не проще отпустить, жить счастливо и дать шанс и ему найти свое счастье?

— Сева, сбавь обороты! Это что за тон? В вас там что бесы вселились, в этом колхозе? Одна пришла, нервы мне сделала, второй только на порог — сразу с претензиями! Там бы и оставались. — Дверь на кухню хлопнула с такой силой, что у меня в комнате задребезжали стекла.

Соседка-неврастеничка снизу заколотила по батареям, а потом — шваброй в потолок. Все в нашей квартире затихли, а она все стучала и стучала.

Положительную динамику в поведении отца нужно было закрепить, и я прошмыгнула на кухню. Папа сидел за столом, сжав виски, лицо у него было таким, словно в мыслях, как и у меня, когда я стояла у двери, шла борьба. Увидев меня, он попытался натянуть маску благодушия, получилось не очень. Я обняла его за плечи и прижалась головой к спине.

— Не расстраивайся. Я с тобой.

Он поднял на меня усталый взгляд и сказал:

— Знаешь, я первый раз пожалел, что вернулся домой. Насколько мне легко дышалось в Лунино, настолько же сейчас не хватает воздуха здесь. Я задыхаюсь, мне тесно в собственном доме. И я не могу понять, откуда это ощущение.

— Нормальное ощущение, — объяснила я. — Мы глотнули свободы, а теперь надо обратно в загон, к надсмотрщику с плетью…

Прочитав негодование на лице отца, я прикусила язык.

Может мама, права, и бабушка нашаманила и освободила папу от его больной зависимости? Нет! Проще всего, когда человек начинает творить странное, списать все на ведьм и колдовство. В папином случае причина в другом. Именно поэтому домашние тираны, загоняющие жертв под плинтус, в первую очередь отсекают родственные связи — чтобы некому было прийти на помощь, показать нормальное отношение, открыть глаза. Когда много лет живешь возле свинарника, принюхиваешься, но стоит пожить в нормальном месте и, когда возвращаешься, возникает вопрос, а почему я здесь?

Папа собственными руками всю жизнь строил этот загон, а если быть точнее, копал себя яму, думая, что это не могила, а фундамент дома.

Хотелось продолжить открывать ему глаза, но я чувствовала, что рано, он не готов, это будет не открыванием глаз, а раздиранием век.

— Папуль, давай чай заварю? — предложила я. — Бабушка тут трав передала, мята, вон, напряжение снимает. Завтра сложный день, сходи в душ, а я пока всё приготовлю. Выпьем и ляжем спать.

Папа кивнул, но вместо ванны сначала пошёл покурить на балкон, наплевав на запреты матери. Он не перестаёт меня сегодня радовать. Кстати, я ж хотела попросить у него денег.

Дождавшись его, я сделала глазки, как у кота из Шрека, и тихонько спросила:

— Пап, не мог бы ты мне дать немного копеечек? Мне так хочется съездить завтра в Севастополь с Таней, она бабушку хочет проведать и меня