Миллениум. Часть 2 - Анна Чарова
Папа был в таком состоянии, что, имей он возможность, отдал бы и миллион. Он молча достал бумажник и протянул две десятигривенные купюры.
— Солнце, больше не могу, всё на похороны потратил.
Я чмокнула его в щеку.
— Спасибо огромное, папочка. Больше и не надо.
— Маме скажешь, что я уехала? А то мы в ссоре, и я ее боюсь.
— Скажу, — кивнул он.
Он поставил чайник на плиту, чтобы помыться горячей водой, снял его с огня и удалился, а я осталась на кухне. Мать не заходила, Марина не возвращалась. Я достала с полки печенье, из сумки — банку варенья, заварила чай и разлила по чашкам. Кухню наполнил мятный аромат, и он успокаивал. Только сейчас заметила, что ароматы могут успокаивать.
Папа вышел из душа посвежевший, мы ещё немного посидели, попили чай и повспоминали о своих приключениях в Лунино. Бабушка была права — мята приглушает эмоции. Папа ещё раз покурил и ушёл спать на диван в гостиной. Я вымыла посуду и тоже удалилась, чтобы не раздражать мать.
В комнате я разобрала сумку, еще раз пересмотрела фотографии, привезенные от бабушки, и спрятала их в дневник от мамы подальше. Нашла свой небольшой школьный рюкзак и собрала туда самое необходимое для завтрашней поездки. Чуть не забыла! Карты! Я вытащила их из бокового кармана дорожной сумки и положила на самый низ рюкзака, под вещи.
Кровать Марины по-прежнему пустовала, а я так хотела попросить у нее в поездку надеть нормальную вещь. Покопавшись в шкафу и выбрав, на мой взгляд, самое современное платье, я повесила его на спинку стула, выключила свет и легла. Сон не приходил, как и Марина. Меня все еще качало, стоило закрыть глаза, вдаль тянулась дорожная полоса, вся в выбоинах, и серые столбы, веки слипались, но сон не шел, мысли жужжали, как комары, и жалили, как оводы.
Еще и во дворе собралась компания подростков, врубила музыку на весь район. Припадошная соседка визжала с балкона, к ней присоединилась бабуля с первого этажа. Зазвенело разбитое стекло. Завыла сирена, и воцарилась тишина.
Наконец меня сморило.
Во сне я была на похоронах. В середине концертного зала, утопая в цветах, стоял гроб, обитый белым атласом. Я подошла к нему с букетом лилий и уже собралась положить цветы к ногам покойника, как вдруг увидела, кого хоронят. На кружевной подушке, молодая и красивая, в белом свадебном платье лежала мать. Я застыла у гроба, не решаясь подойти ближе. Как в «Вие», она открыла глаза, села и, заливисто хохоча, указала на меня пальцем:
— Смотрите все! Это она меня убила!
Я уронила букет и осмотрелась в поисках знакомых лиц, но всех гостей я видел впервые. И тут как по команде все зрители встали и зааплодировали. Шум оваций нарастал, грохотал, как поезд, несущийся на меня с горы…
Вскочив в холодном поту, я села на край кровати, пытаясь успокоить колотящееся сердце. Это не видение, а просто кошмар, спровоцированный скандалом с матерью, смертью папиного друга и открывшейся правдой о моем рождении. Надо успокоиться и собираться туда не знаю куда, поговорить с тем, не знаю с кем.
Авантюра? Да, даже для меня-взрослой, а обо мне-девочке и говорить нечего. Подвиг, не иначе. Но теперь-то чего мне бояться? Ну, поеду, даже если съезжу зря, ничего страшного. Зато не буду себя съедать за то, что не попыталась что-нибудь сделать.
Как же хотелось, чтобы все это оказалось не напрасным, и вся страна не сидела с замирающим сердцем под экранами телевизоров в ожидании новостей.
Марина ночевать так и не пришла, ее кровать не расстелена. Где ж она пропала? Или, пока нас не было, мать её так достала, что она решила сбежать из дома? На часах шесть утра, мы встречаемся в восемь, еще рано, но лучше я подожду на вокзале, чем столкнусь с виновницей моего ночного кошмара.
Я прямо с рюкзаком тихонько пробралась в ванную, умылась, освежилась, почистила зубы и поспешила на улицу и обомлела, будто бы снова оказавшись в деревне. Город медленно просыпался, умывался утренней росой и свежестью, слушал птичье многоголосье; фальшивой нотой прозвучал далекий стон одинокого троллейбуса, рокот мотора проезжающего автомобиля.
Если выйти со двора, открывался вид на дорогу к рынку, куда потихоньку стягивались бабули-торговки, грохоча сумками-кравчучками с зеленью, помидорами, огурцами и прочим добром, выращенным на огороде.
Идти на вокзал не хотелось, и я по Киевской спустилась к набережной, впитывая звуки и запахи: хвоя, розы, выброшенные на берег водоросли, морская соль. Над пальмами одиноко возвышался вождь мирового пролетариата, с укоризной глядя на цветные карусели возле «Макдональдса». «Потомки, — читалось на его лице, — как вы могли такое допустить?»
Нашему Ленину ничего не угрожало, в то время как по всей Украине, да и в России начался их массовый снос. Будто бы, перечеркнув прошлое, можно исправить будущее…
Или можно? Но у меня-то прошлое никто не забирал, я его помню, считаюсь с ним, не отрекаюсь от него, просто так получилось, что оно — черновик, который я никому не покажу. Вспомнилась бабка с сигаретами. Интересно, на посту ли она? Эта торговка была для меня такой же вечной, как Ленин.
Как ни удивительно, да. Бабка уже притащила свою тележку и располагалась, а возле нее покачивался бомж. Вспомнилась байка, что пару лет назад симферопольская бандитская группировка, встречая кого-то там в Ялте, очистила ее от бомжей. Их собрали на катер и утопили с камнями на шеях, с тех пор в городе чисто. Я сколько помню город, столько помню бомжей, им тут вольготно: климат мягкий, в сезон есть чем поживиться на помойках, полно подземных переходов.
Неторопливо я побрела по Московской к вокзалу, прикидывая, сколько чего можно купить на двадцать гривен. Это ж четверть зарплаты.
На автовокзале уже кипела жизнь. Уезжающие тащили огромные чемоданы, набитые сувенирами, местным вином, ракушками и магнитиками. Бомбилы поджидали автобусы со свежими клиентами. Терпеть их не могу, в большей массе жадный нечистоплотный люд, норовящий туристов провезти самым длинным маршрутом, либо же — два раза прокатить по одной улице как по новой. Ставка у них фиксированная, но, если слышат гостей из России, она удваивается или утраивается.
Я пошла в круглосуточную кассу, выстояла очередь и купила два билета на восемь тридцать. Таня любила опаздывать, поэтому, чтобы не терять время, я приобрела их заранее и с запасом. У меня осталось ещё двенадцать гривен, можно ни в чём себе