Товарищ военврач 7 - Олег Дмитриев

— Товарищ Миловидов, вторым приоритетом после протезирования и фармацевтики идёт школа, — он поднял глаза на меня, привычно, по-начальничьи, хмурясь заранее, зная, что подчинённые снова будут чего-то клянчить.

— В свете недавних событий, я думаю, что было бы нелишним выделить под школу здание на пути от железной дороги до госпиталя, как и в Тамбове. Понятно, что расстояния другие, всё другое, но практика и статистика, — я нажал на важное для чиновника слово, — говорят о том, что это нужно. Если мы… если товарищи изыщут здание на той трамвайной линии, что соединит вокзал с «Окружным» — это будет идеально.

— Товарищ Панкратов, — отрывисто сказал Миловидов. — Да, это нужно, это мы поддержим.

— Есть, товарищ… — кивнул секретарь по медицине, но не договорил.

— Врача!!! — рванул душу крик из коридора.

И я вылетел быстрее, чем дослушал его до конца.

Семь или восемь метров по коридору, по старому камню пола. Распахивающиеся по пути двери, откуда вылетали так же, как и я, Слава и Вова. Оксана рядом. Совсем не похоже на импортный сериал с Джорджем Клуни…

Это был старшина, доставленный с утренним эшелоном с запада. Осколочные ранения обеих голеней с повреждениями костей, ему завтра планировали ставить аппараты, его взял Вова. Судя по данным карточки скорой помощи, заполненной бригадой военно-санитарного поезда, вчера ему ввели противостолбнячную сыворотку — стандартная процедура, обязательная, начальную дозу полагалось давать в первые сутки. Сегодня должна была быть вторая, всё в соответствии с методиками, правилами, порядками и наставлениями.

Кроме посиневшего лица с глазами, расширенными ужасом, распухшей шеи, свистящего натужного прерывающегося дыхания. Почему-то показалось, что за ту секунду, что я бежал от двери к койке старшины, успел увидеть, как лопались капилляры в его глазах. Или не показалось.

Анафилактический шок, классическая картина. Первая доза сенсибилизировала организм, а вторая запустила реакцию. В моё время это лечили адреналином, глюкокортикоидами, антигистаминными. Декабрьский Куйбышев не был щедр на кортикостероиды, и со средствами против аллергии тут тоже было очень плохо. Пока с нами не приехал Тамбол и тот, кто готов был начать его почти промышленное производство в фармцеху, если руководство области даст добро.

Но мысли о том, какие Юрий Серафимович найдёт слова для высокой комиссии, так и остались где-то на задворках. Окся разворачивала скатку полевого набора, а старшина задыхался. Отёк гортани развивался стремительно — я это видел по тому, как западали надключичные ямки при каждой попытке вдоха, по тому, как он хватал воздух ртом, продолжая паниковать из-за того, что в лёгкие тот не поступал. Это страшно, правда, по себе знаю. Всё, что отличается от нормы, особенно в медицине, чаще всего страшно: ноги ли отнимаются, дыхание ли останавливается, кровь ли начинает хлестать наружу.

— Адреналин, ноль-один, три кубика! — коротко бросил я Оксане. — Тамбол есть?

— Набираю, — ответила Климова резко, а жена обернулась рывком, молча подавая шприц с адреналином.

— Стридор, — проговорил негромко Миловидов.

Я и внимания не обратил на то, что с демонстрации снятия мерок и подгонки протезов за мной сорвались остальные.

Товарищ замминистра был прав, стридор — хриплое, свистящее дыхание, причиной которому чаще всего бывает преграда в верхних дыхательных путях. Или их сужение, как сейчас. Значит, отёк уже перекрывает просвет гортани, и старшина вот-вот перестанет дышать окончательно. Хотя эти судорожные и бесполезные взмахи-рывки рёбер за продуктивное дыхание уже нельзя было считать.

— Оксь, скальпель! Крючки! Трубку! Фиксируем его!

На руки и ноги старшины легли чужие ладони, без перчаток, не стерильные. Но сейчас это не важно и не страшно. Ни рук, ни ног резать ему я не собирался.

Раненый дёрнулся, когда острое лезвие в моей руке сделало разрез по передней поверхности шеи, точно по средней линии, между перстневидным и щитовидным хрящами. Кровь выступила, но немного — крупные сосуды здесь были дальше. Я раздвинул ткани крючками, которые перехватил один из наркомздравовских. Хорошо принял, со знанием дела, наш человек. Я только кивнул, благодаря за помощь, а он так же молча кивнул в ответ, разводя инструмент, обнажая трахею. Кольца хряща были отчётливо видны — серовато-белые, плотные.

Разрез между вторым и третьим кольцами, осторожно, внимательно. В рану со свистом втянулся воздух. Старшина захрипел, попробовал было дёрнуться, но держали его на совесть, а я уже вводил короткую металлическую трубку из набора. Она вошла плотно, с усилием, и я зафиксировал её, прихватив к коже двумя стежками, приняв от Оксаны шовный.

И только тогда выдохнул долго, будто это у меня была перекрыта гортань и только сейчас открылся просвет. Старшина задышал, пока судорожно, но глубоко. Щёки его начали розоветь, пульс на сонной предсказуемо частил, но был полным, ритмичным.

— Оксь, два кубика Тамбола. Маруся, понаблюдай. Но, вроде, успели…

Я смотрел, как двигался никелированный поршень шприца, отправляя в кровоток красноармейца в декабре 1941 года препарат, которого тут не могло быть. Слушал, как шелестел воздух в трубке, которую крепили ещё и пластырем. И только потом глянул на часы, подарок Тамбовских чекистов. С момента, как я влетел в палату, прошло чуть больше полутора минут. «Быстрая форма анафилактического шока: симптомы развиваются в течение от пяти минут до получаса. Молниеносная форма: смерть в течение одной-трёх минут, иногда до тридцати секунд», — равнодушно сообщила одна из памятей.

Повезло старшине. Да всем нам повезло. Понятно, что это военный госпиталь, и что тут смерть, как бы ни страшно это звучало, была в порядке вещей. Но для сегодняшнего дня, для встречи этих высоких гостей, которые должны были принять очень важные для «Окружного» и для меня лично решения, она оказалась бы совершенно не кстати.

Так что не в мою смену.

— Тамбол — это тот новый препарат с антигистаминными свойствами?

Мы вышли из палаты после того, как я удостоверился, что старшина не планировал начать умирать снова, что отёк начинал спадать, и лишь после этого принял салфетки от Маруси, вытирая руки. Которые снова были в чужой крови. Миловидов молчал всё то время, пока мы шли к оставленной так спешно операционной,