Вернуться в 80. Часть 5 - Игорь Перах

— А ты правда так похожа на маму? — вдруг подал голос Андрей. Он явно изо всех сил искал предлог перевести разговор в безобидное русло и окончательно уйти от разбора барных подвигов. — Покажешь как-нибудь фото?

— А смысл показывать? — пожала плечами Алиска, откидываясь на кожаную спинку.. Мамин портрет висит в гостиной прямо над камином.

Андрей на секунду замер, прокручивая в голове то, что уже успел мельком увидеть в нашем доме, а потом медленно повернулся к ней. В его глазах вспыхнуло искреннее, нескрываемое изумление:

— Так тот портрет... это твоя мама? — потрясённо прошептал он, чуть понизив голос от нахлынувшего чувства. — Вы же... вы просто одно лицо.

— Да, все говорят, что мы похожи, — тихо, но с нескрываемой гордостью отозвалась Алиса.

— Просто одно лицо... — повторил Андрей всё так же тихо, словно до сих пор не мог уложить это сходство в голове.

— Маме ты бы понравился, — почти шёпотом добавила Алиска, и в её голосе скользнула, светлая грусть.

Я промолчал, крепче сжав кожаную оплётку руля. В груди тихо качнулась старая, давным-давно отболевшая волна. Прошло уже почти пятнадцать лет. Образ Лены для меня давно закрыла Катя — тёплая, ставшая моей надёжной пристанью и спасением во всех житейских штормах. Но Лена... Лена навсегда осталась там, в светлой и чистой юности. Моя первая школьная любовь, и мама моего Лисёнка.

И сейчас, скользя взглядом по отражению выросшей дочери, я с щемящей теплотой понимал: Лена никуда не исчезла. Она продолжала жить в Алисе — в её жестах, в этой упрямой чёлке, в повороте головы и в том, как бескомпромиссно она привыкла выбирать свой путь.

«Понравился бы... — мысленно согласился я, плавно тормозя перед светофором на подходе к торговому центру. — Ещё бы он ей не понравился. Лена всегда уважительно относилась к молчаливым мужикам, за которыми чувствуешь себя как за каменной стеной».

Завернув на парковку перед торговым центром, я сразу увидел Катю. Она держала мелких за руки, а девчонки уже что-то увлеченно и громко доказывали друг другу, смешно размахивая свободной ладошкой.

Я затормозил практически резко, выскочил из «Мерседеса» и подбежал к жене. Сгреб её в охапку и прижал к себе так крепко, словно от этого зависела жизнь. Я и сам не понял, что на меня нахлынуло в ту секунду. Наверное, поднял голову тот самый старый, въевшийся в подкорку страх — невидимая тень из прошлого, когда я потерял Лену, а потом чуть не потерял Катю. В такие моменты остро осознаешь, насколько все мы сотканы из своих страхов — как надуманных, так и самых настоящих.

Катины руки моментально обняли меня в ответ. Её родные, теплые голубые глаза с легкой тревогой и бесконечным пониманием смотрели прямо в мои. «Что случилось? Я же здесь...» — читалось в её взгляде без единого слова.

Я уткнулся носом в её капюшон, сжал пальцы на её куртке и глубоко вздохнул. Её знакомый, родной запах мгновенно перекрыл весь холод, суету и грязь, что кружились вокруг. Всё, что происходило в мире, вдруг ушло куда-то далеко за горизонт.

Через несколько секунд я с трудом заставил себя вернуться в реальность и оглянулся. Пока мы стояли, полностью выпав из пространства, Алиса с Андреем уже спокойно вели малышей дальше. Шумная орава успела уйти метров на сто вперед к самому входу, а они давали нам эти пару минут тишины.

— Извини... — буркнул я, смутившись своего внезапного порыва.

Катя светло улыбнулась, чуть приподнялась на цыпочках и мягко поцеловала меня в губы:

— Пойдём, — тихо сказала она. —

Она крепко подхватила меня за руку, переплела наши пальцы и потянула за собой — догонять нашу семью.

Мартовский колючий холод остался за массивными стеклянными дверями огромного торгового центра. Внутри гудел искусственный микроклимат — сухой, пахнущий дорогим парфюмом, молотым кофе и въедливым запахом свежей краски. Это был один из тех монументальных комплексов, вроде недавно открытого на севере столицы «Метрополиса», которые еще вчера строились как грандиозные храмы безудержного московского потребления. Но в марте две тысячи девятого года этот храм ощутимо давал трещины.

Аня и Настя носились по широким, блестящим пролётам первого этажа, как два маленьких самолётика, закладывая крутые виражи между редкими посетителями. Главной целью их беспрестанных налётов была Алиска, а вернее — стоявший рядом с ней Андрей. Смоленец с ангельским, простецким терпением огромного добродушного медведя превратился для малышни в главный аттракцион. Его массивные, пудовые руки, привыкшие совсем к другому делу, теперь стали для девчонок настоящей игрушкой. Они по очереди цеплялись за его широкие ладони, повисали на локтях, карабкались, как на своих любимых игрушечных пони, а Андрей лишь басисто усмехался и аккуратно приподнимал их над зеркальным полом, внимательно следя за тем, чтобы малышки не сшиблись с кем-нибудь из прохожих.

Алиса шла рядом, сияя счастливой улыбкой и поправляя сумочку на плече. Со стороны мы выглядели картинкой идеального, благополучного семейства, выбравшегося на шопинг. Но стоит было присмотреться к тому, что происходило вокруг, и всю глянцевую фальшь проеденной кризисом столицы сдувало, как сухую пыль.

Кризис, накрывший Москву к началу две тысячи девятого года, в больших торговых центрах ощущался особенно остро. Почти каждый десятый витринный пролёт встревоженно встречал темными фанерными щитами или белыми листами бумаги с коротким, выведенным от руки словом: «АРЕНДА». Почти триста тысяч квадратных метров торговых площадей по всей столице стояли глухими, пыльными пустующими дырами. Ещё год назад владельцы этих комплексов выстраивали арендаторов в очереди, заламывали сумасшедшие цены в валюте и диктовали свои правила. Теперь ситуация перевернулась с ног на голову.

Народ в коридорах вроде бы был, но это были совсем не те покупатели, что скупали всё подряд в сытом две тысячи седьмом. Средний чек обвалился на дно. Люди ходили, долго смотрели на витрины, сравнивали ценники до рубля, тяжело вздыхали и уходили ни с чем. Бутики одежды, обуви и дорогой электроники пустели на глазах.

За стеклянной витриной закрывающегося магазина итальянской одежды сидела молоденькая продавщица — совсем девчонка, ровесница моей Алисы. В её глазах стояла такая запредельная, тихая тоска, что внутри невольно всё сжималось. Она машинально протирала тряпкой безлюдную стойку, зная, что за весь день не пробила ни одного чека, а хозяин марки уже предупредил о сокращении штата. У неё наверняка съемная койка на окраине, просроченный потребительский кредит и полная неизвестность впереди. Страдала ведь