Второй шанс для Лекаря - Алексей Аржанов

Краем глаза я поймал движение у дверей палаты. Там, заложив руки за спину, стоял Сабуров. Давно ли он там стоял, я не знаю. Но смотрел он не на больного. А на меня.

— Коли вы такой знаток, — Мейер скрестил руки на груди, и голос его сделался ласковым, как у экзаменатора, поймавшего студента на шпаргалке, — извольте тогда сказать нам, неучам. Чем вы станете поднимать этого молодца? Только без московских сказок. Из того, что есть в этой больнице здесь и сейчас. Чем спасёте?

Подлекарь, который являлся аналогом среднего медицинского персонала, смотрел на меня, приоткрыв рот. Сабуров ждал у дверей. Парень на койке повернул голову, и в его глазах читалась просьба. Надежда, что ему хоть кто-нибудь поможет.

Нет, ну разве могу я ему отказать?

Набрал в лёгкие воздуха и начал отвечать:

— Худую кровь вы из него уже дважды выпустили. Выходит, по вашей же науке, осталась в нём добрая. Её беречь надо, а не цедить.

Мейер прищурился, но перебивать не стал. Я отметил это и продолжил, пока мне давали говорить.

— Кровь рождается из пищи, так учат со времён Галена. Вот и дадим телу то, из чего её рождать. Крепкий мясной бульон, сколько осилит, с нынешнего же дня. Печёнка говяжья, варёная, протёртая — всякий день. Яичные желтки, по два поутру. Сон и покой. А ланцет от него убрать вовсе.

Говорил я их словами, по их теории, и почти не врал. Анемию действительно поднимают питанием, в печёнке есть железо, в желтках тоже. Об этом здесь узнают лет через сорок, а пока пусть считают, что печень варит кровь из доброй пищи. Мне годилась любая теория, которая кормит больного вместо того, чтобы его резать.

Любой здешний лекарь прибавил бы к моему списку красного вина. Его тут прописывают вёдрами, для крепости крови. Я промолчал. Вино, как и любой алкоголь, никогда и никому помочь не может.

— Бульон, стало быть, — Мейер фыркнул. — Кашка да желтки. Это, сударь, не лечение. Это кухня.

— Кухня и есть, — согласился я. — Тело своё дело знает, ему надо лишь не мешать и дать припасы. Через неделю он сядет в постели. Через две — встанет на ноги.

— Через неделю, — повторил Мейер с удовольствием. — Скорый вы человек, как я погляжу. А коли к той среде больного не станет?

Нас слушала вся палата. Я кожей чувствовал взгляды с коек. С особым вниманием за нашим разговором следил пациент, чья судьба зависела от исхода этого спора.

— Тогда я уйду отсюда сам, — сказал я. — И хлопотать за меня больше никто не придёт. Слово дворянина.

Мейер поджал губы и перевёл взгляд на дверь. Сабуров стоял там же, заложив руки за спину, и на мои слова отозвался одним движением: лишь слегка наклонил голову.

До меня сразу дошло, почему Павел Игнатьевич решил согласиться. Сабурову моё пари выгодно при любом исходе. Провалюсь — и он с чистой совестью отпишет Бутурлину, что попытку дали, а наглец сам себя похоронил.

— Нынче среда, — произнёс наконец Мейер. — Вот через неделю, в среду, и поглядим, — он повернулся к подлекарю. — Слыхал? Ланцет убери. Бульон с поварни, печёнку, желтки — всё по сказанному. Записывай за господином знатоком, чего стоишь?

Подлекарь засуетился, загремел тазом. Мейер уже шагал дальше по проходу между койками. Но он явно был недоволен тем фактом, что молодой лекарь вроде меня решил поумничать.

Я задержался у койки. Парень всё ещё следил за мной, говорить ему было тяжело.

— Есть-то чего дадут? — прошелестел он.

— Печёнку, — сказал я. — Смотри мне! Чтоб всё съел.

Уголок его серых губ дрогнул. Для начала сойдёт и такая улыбка.

Когда я оглянулся на дверь, Сабурова там уже не было. Не знаю, какие выводы он в итоге для себя сделал, но мне сам факт его наблюдения уже не понравился.

Дальше работа в палате выровнялась. Мейер показывал больных, я отвечал, он хмыкал. Слушал он меня теперь иначе, внимательнее, и вопросы задавал уже от любопытства. Я держался постулатов местной медицины и лишнего больше не болтал. Одного пари на утро достаточно.

А у предпоследней койки нас ждал настоящий театр!

Там переругивались двое. Один, бородатый мужик с перевязанной ногой, крыл своего соседа всеми возможными ругательствами. Второй, тощий, с компрессом на груди, лежал и оборонялся. Подлекарь топтался между ними. Пытался их успокоить, но тщетно.

— Ему шесть пиявок ставили! — мужик ткнул пальцем в тощего соседа. — Шесть! А мне четыре. Это что ж выходит, я хуже его? Я, может, поболе его хвораю!

— Дак Карп Силыч, не я же считаю… — мямлил подлекарь.

— Вот! Господа лекари рассудят! — мужик увидел нас и просиял. — Барин, явите милость. Прикажите и мне шесть. А лучше восемь, чтоб уж наверняка.

Карл Фёдорович уж было собрался прикрикнуть на них, но я снова решил вмешаться. На этот раз не для того, чтобы бросить какой-нибудь факт из моей современности. Просто захотелось пообщаться с чудным пациентом. Грех упускать такой случай.

— Пиявка счёт любит, — сказал я. — Тебе по твоей крови четыре положено. Ему по его крови шесть. Возьмёшь сверх своего числа — и пиявка лишнее заберёт. Самую силу высосет, понимаешь?

Мужик замер с открытым ртом. Переварить эту информацию ему было трудно.

— Это что же выходит… — он медленно повернулся к соседу. — Получается, твоя кровь поганей моей? Ха-ха! Точно поганей, раз тебе шесть пиявок надобно?

Тощий приподнялся, оскорблённый до глубины души.

— Сам ты поганый! У меня кровь густая, благородная! Её шестью только и проймёшь!

— Будет вам! — гаркнул Мейер. — У обоих кровь дурная, на то вы здесь и лежите. А ну, цыц!

Спорщики притихли, причём каждый принял вид победителя. Подлекарь же смотрел на меня с восторгом. Видимо, не ожидал, что я одной фразой смогу их утихомирить.

Забавно всё-таки получается. Святая вера в процедуры, оказывается, старше любой медицины. В моём веке точно так же мерялись капельницами и обижались, когда вместо уколов прописывали «просто таблетки». Двести лет прогресса, а пациенты не меняются!

От этих мыслей меня отвлекли чьи-то крики.

Дверь палаты распахнулась, и внутрь влетел запыхавшийся служитель.

— Карл Фёдорович! — бросил он Мейеру. — Привезли! Грузчика с пристани. Там плечо вывернуло начисто!