Второй шанс для Лекаря - Алексей Аржанов

Мейер ещё раз оглядел больного, потом меня, и впервые за день в его глазах я не нашёл экзаменаторского огонька. Смотрел он озадаченно.

— Хорош глаз у вас, сударь, — признал он. — Я мимо этой койки нынче дважды прошёл.

— Повезло, Карл Фёдорович. Я просто шёл медленнее, потому и обратил внимание, — ответил я.

Соврал, конечно. Я шёл с той же скоростью. Просто привык уже видеть таких пациентов. Особенно тех, кто умирает тихо, без криков. Их нужно искать с особым вниманием.

Когда обход закончился, меня оставили ждать в коридоре, а за дверью кабинета загудели два голоса. Один ворчал, второй пытался что-то объяснить. О чём шёл торг, догадаться было нетрудно: торговались там мной.

Я стоял у окна, смотрел во двор, где Василий, уже с подвязанной рукой, что-то восторженно рассказывал водовозу. Наблюдая за поведением людей во дворе, я скоротал время.

Всё, что от меня зависело, я уже сегодня сделал. Остальное решали те двое в кабинете.

Наконец, дверь открылась.

— Господин Салтыков, — позвал Сабуров. — Войдите.

Павел Игнатьевич сел за стол, Мейер встал у окна. По их лицам я не прочитал ровным счётом ничего: эти двое умели скрывать карты.

— Скажу прямо, — начал Сабуров. — Штат больницы полон, утверждён, и менять его никто не станет. Тут я вам не помощник, и обещанного Карлом Фёдоровичем никто не отменял. Лекарем по штату вам здесь не быть.

Он выдержал паузу. Я тоже не спешил что-либо говорить. Если эти двое надеются, что начну упрашивать, ждать им придётся непомерно долго.

— Однако, — продолжил Сабуров, — больнице дозволено иметь при себе лекарей сверх штата. Это звание без жалованья, без прав и без выгод. Трудиться станете под началом Карла Фёдоровича, на его условиях, до первого нарекания. Про среду вашу я также помню. Если больному, которого вы изволили лечить кухней, легче не станет… мы можем пересмотреть вопрос вашего принятия, — он сложил пальцы перед собой. — Угодно вам такое предложение или дворянская гордость не позволит?

Победа. Рабочее место я получить всё же могу, но… Вопрос денег не решён.

Долги предшественника, ноль рублей жалованья и кров из милости у Бутурлина. Любой здравомыслящий человек этого века встал бы и откланялся.

Но мне предлагали возможность. Больных, палаты, практику и право находиться там, где я нужен. Всё остальное приложится, деньги в том числе. Возможность дороже.

— Угодно, — кивнул я. — Когда приступать?

— А вы уже приступили, — отозвался от окна Мейер. — С утра ещё.

Вскоре я покинул кабинет, и Карл Фёдорович нагнал меня уже в коридоре.

— Слова своего я, заметьте, не нарушил, — проворчал он с глубоким удовлетворением. — Как обещано было, так и вышло. Лекарем вы у нас не стали.

— Не стал, — согласился я. — Но за предоставленную возможность благодарю.

Правда, должность моя отныне называлась «никто при больнице». Платить мне не будут, в бумагах меня нет, выгнать меня можно одним словом. Но это — только начало.

Я шёл по коридору и не мог согнать с лица ухмылку. Вот это — действительно новый опыт. Такой должности у меня ещё точно никогда не было!

— К среде чтоб сидел в постели ваш молодец, — добавил Мейер. — И про наперстянку вашу поговорим. После среды, разумеется.

У самого выхода нам навстречу шёл человек в лекарском фартуке.

Шёл он быстро, читая на ходу какую-то бумагу. Я успел рассмотреть незнакомца раньше, чем он меня заметил. Лет тридцати пяти, сухощавый, лицо умное, но одна только мимика его намекает, что сам по себе этот человек неприятный.

Я заметил, что над левой бровью у него был свежий рубец с точками от недавно снятых швов. А стежки положены аккуратно, рука у шившего твёрдая. Кто-то хорошо постарался.

И только потом я понял, на что смотрю. А точнее — на кого!

Он поднял глаза от бумаги. Увидел меня. Остановился так резко, что его обувь подняла пыль. Лицо его сделалось белым.

— Знакомьтесь, — начал Мейер. — Наш штатный лекарь, Иван Георгиевич Штосс. А это, Иван Георгиевич, наш новый сверхштатный…

Он осёкся. Видимо, понял, что мы видим друг друга не в первый раз…

— Мы знакомы, — проговорил Штосс. — Близко знакомы. Не правда ли, господин Салтыков?

Вопрос, заданный Штоссом, повысил и без того возросшее напряжение до предела.

Создалось ощущение, что в этом коридоре нам троим теперь тесно. И похоже, не одному мне так казалось. Мейер переводил взгляд с меня на Штосса и обратно, служитель у дверей застыл с ведром, и даже из ближней палаты, по-моему, прислушивались.

Я быстро прикинул свои ходы. Каяться нельзя, юлить тем более. И оправдываться нельзя. Дома, перед Сергеем, я уже разменял монету про прежнего и нового Михайлу, а такая монета дешевеет с каждым разом.

Не могу же твердить одно и то же, мол, то был старый Михайло, а теперь я — другой человек! Нет. Скажу это снова, и через месяц весь Петербург будет пересказывать мою присказку с ухмылкой. Значит, разговор пойдёт иначе.

— Знакомы, Иван Георгиевич, как же, — спокойно подтвердил я. И указал взглядом на его бровь. — К слову, шов вам положили отменный. Края сведены чисто, через год рубец побледнеет, останется тонкая нить. Хороший мастер шил, сразу видно.

Штосс моргнул. Чего угодно он ждал от меня, только не осмотра собственной брови.

— Вы… — голос его сел. — Вы ещё и любоваться будете делом рук своих?

Специфический у него говор. Русский язык он знает отменно, но нотки немецкого всё равно заметны. У Карла Фёдоровича речь полностью сглажена. Видимо, много лет провёл в Российской Империи. Хотя сам, очевидно, имеет немецкие корни. Штосс же говорит с особым придыханием, да и некоторые звуки из его уст звучат особенно твёрдо.

— Любоваться тут нечем, — ответил я. — За то, что случилось у Демута, с меня спрос, и я от него не бегаю. Пожелаете спросить — найти меня не составит труда. Я в этой больнице теперь буду всякий день. А любуюсь я не раной, а работой вашего хирурга. Рука у него твёрдая.

Несколько мгновений Штосс смотрел на меня молча. Я выдержал этот взгляд и параллельно, по старой привычке, старался прочесть его самого. Худой, желчный