Петербургский врач 6 - Михаил Воронцов

— Несём аккуратно, — сказал я. — По одному.

Плоты потащили к воде, держа на вытянутых руках, обходя кочки. Стрижак со своими казаками шёл первым, выбирая дорогу потвёрже. Зубелин, вызвавшийся идти с нами, замыкал процессию. Я нёс и думал об одном, что если оступлюсь и приложу этот плот о землю, то от меня и от половины здесь присутствующих мало что останется. Мысль бодрила.

Залив дышал тяжело, бил по отмели мрачно и тупо. Вода стояла высоко, почти у самых валов. Луна вышла из-за туч. Не то чтобы стало светло, но все-таки.

Плоты сложили в камышах, чтоб не уплыли раньше срока. Спрятались рядом. Камыш над головой шуршал, скрывал нас с головой. За этим шорохом не слыхать было ничего, кроме моря.

Теперь только ждать.

Я нащупал кобуру с кольтом, проверил, на месте ли, и оставил руку на ней. Так спокойнее, когда железо под ладонью.

Лодка пришла, как по часам, и еще не остановившись, начала бить. Куда ложились снаряды, нам отсюда видно не было. Потом канонерка встала на своё место, в той самой водной яме, и принялась за работу, уже методично, без спешки, кладя снаряд за снарядом по позициям. Грохотало за спиной, земля вздрагивала, и видно было, как вдалеке поднимается дым.

— Пора, — тихо сказал Воздвиженский. — Пускаем.

Плоты столкнули в воду один за другим, с разными промежутками. Тёмная струя приняла их, повернула, потащила прочь от берега, к морю, к той яме, где стояла лодка и била по нашим. Я следил за ними, пока они не растворились в темноте. Пять тёмных комьев камыша поплыли туда, где их никто не ждал и где на них никто не станет смотреть. Камыш да коряга, дело житейское. Японец нагляделся на этот мусор за месяцы, ему и в голову ничего не придёт.

Теперь оставалось ждать. Прятаться, считать минуты и слушать, как лодка размеренно бьёт по позициям. Одна минута. Две. Воздвиженский рядом беззвучно шевелил губами, считал. Стрижак замер, не дыша, положив ладонь на камыш. Зубелин таращился в темноту, туда, где была вода.

Время тянулось мерзко. Так всегда перед развязкой, которую ты уже подготовил и от которой больше ничего не зависит. Сделано всё, что мог. Дальше за тебя решает течение и удача. Ткнётся ли хоть один плот носом в канонерку или все пять пройдут стороной.

Две минуты. Три.

И тут камыш слева зашуршал не от ветра.

Я скорее почувствовал это, чем услышал. Шорох был чужой, осторожный, какой даёт человек, старающийся идти тихо. Я замер. Рядом застыл Стрижак, и я увидел в темноте, как он достал револьвер.

Из камыша, шагах в десяти, проступили фигуры. Низкие, в круглых шапках, с винтовками. Они двигались к воде, осторожно, цепочкой, и шли прямо на нас. Японская разведка или снайпера забрались в камыши, чтобы в темноте зайти к нам с этой стороны. Но получилось так, что они наткнулись прямо на нашу группу.

* * *

Их было несколько человек. Мы увидели их первыми. Сидели на месте тихо, не разговаривая, а они шли, и достаточно спокойно, не ожидая неприятностей.

Стрижак выхватил наган и выстрелил.

В тишине грохнуло так, что заложило уши. Передний японец пошатнулся. Ударили еще выстрелы, и он упал. Дальше всё смешалось. Думать было некогда. Я выхватил кольт и тоже начал стрелять по силуэтам.

Темнота, вспышки, треск стеблей. Кто-то закричал по-японски, но крик тут же оборвался.

Кольт бил в ладонь, как копытом.

Потом стрелять перестали — перезаряжаться некогда, и сошлись вплотную. В темноте я видел, как взлетают и падают руки, как блестит сталь. Уссурийцы Стрижака выхватили кинжалы.

Кто-то шел на меня сбоку. Чужой. Точно чужой. Я направил кольт и выстрелил. Человек упал. От нагана, мелькнула мысль, так не падают. Стрижак в первого японца чуть ли не весь барабан разрядил, пока тот свалился, а стрелять-то он умеет.

Вода почти по колено, ил тянет за сапоги вниз, и в этой каше люди оскальзывались, хватались друг за друга, валились и поднимались. Долго это длиться не могло. Еще пара выстрелов, лязг, чей-то хрип, ещё выстрел, и всё кончилось так же внезапно, как началось.

Я стоял, быстро перезарядив кольт и водил стволом по темноте в поисках цели. Не нашёл. Было тихо. Только вода чмокала под ногами, да справа канонерка всё била по позициям, размеренно, без спешки, будто до нашей возни ей не было никакого дела.

— Чисто, — выдохнул Стрижак где-то рядом. — Все?

— Один шевелится, — отозвался казак.

Я нашарил в кармане электрический фонарь, но зажигать не стал. Кое-что было видно и так. Тела в круглых шапках, кто ничком, кто навзничь, в воде и в поломанном камыше. Один ещё скрёб пальцами ил, тянулся к винтовке. Казак шагнул, наклонился, коротко двинул рукой, чуть блеснуло лезвие, и японец затих.

— Свои целы? — спросил я в темноту.

— Терёхину руку распахали, — сказал Стрижак. — И Безуглому плечо штыком прихватили. Двое.

— Сильно?

— Да живые. Ходят.

Значит, не смертельно. Хорошо.

Терёхин зажимал ладонью предплечье, кровь шла густо, но не толчками. Сосуд цел, рассекло мякоть. У Безуглого плечо, рана повыше, тоже мясо, не сустав. Я как можно быстрее перебинтовал их. Обстановка способствует скорости.

Штопать буду в землянке, при свете, а тут только перетянуть, чтоб не натекло лишнего.

— Терпите, казаки, — сказал я. — Скоро зашью. Не помрёте.

— А мы и не собирались, ваше благородие, — буркнул Безуглый.

И тут со стороны залива ударило.

Не по позициям, как до того. По нам. Где-то впереди и левее, у самой кромки, поднялся столб воды и грязи. Грохнуло и обдало нас мокрой взвесью. Канонерка услышала стрельбу, и каким-то образом узнали, что здесь чужие. А может, и вспышки увидели. Но если б ударили по вспышкам, нам уже был бы конец.

— Накрывает, — сказал Воздвиженский. Очки у него были забрызганы, он снял их, протёр, нацепил обратно. — Надо уходить вглубь, немедленно. Второй ляжет ближе.

Второй и впрямь лёг ближе. Столб встал шагах в ста, осколки прошуршали над головой, срезая камыш. Японец работал, как Воздвиженский и говорил. Класть будет по квадрату, методично. У японцев вообще всё методично, у них этого не