Петербургский врач 6 - Михаил Воронцов

Скоро в протоке скрытно лежали пять плотов. Со стороны самый обыкновенный речной мусор, вырванные кусты, спутанный камыш, коряги, темнеющие в воде. Никто бы не подумал, что у каждого внутри ждёт своего часа заряд, способный потопить корабль.

Стрижак обошёл их все по очереди, подёргал стебли. Остался доволен.

— Камыш и камыш, — сказал он, выпрямляясь. — Я б сам мимо прошёл, не глянул.

— На то и расчёт!

* * *

Женевская конвенция и окопные реалии

Во время Русско-японской войны 1904 –1905 годов вопрос отношения к пленным и к медикам носил для Японии острейший политический характер. Однако разрыв между красивыми отчетами для западной прессы и реальностью на передовой был колоссальным.

Официальная витрина: «Цивилизованная империя»

Официально Япония ратифицировала Женевскую конвенцию еще в 1886 году. Вступая в войну с Россией, японское правительство из кожи вон лезло, чтобы доказать Европе и США: японцы — не «дикие азиаты», а современная, гуманная нация. Японский Красный Крест работал великолепно, условия в лагерях для русских военнопленных (например, в Мацуяме) были беспрецедентно мягкими, а японским офицерам строжайше предписывалось уважать статус вражеских врачей и санитаров.

Суровая реальность передовой

Но на залитых кровью полях дипломатические конвенции часто переставали работать. Этому были разные причины:

В пылу штыковой атаки или ночной вылазки трудно разобрать, кто перед тобой — солдат с винтовкой или санитар. Белые повязки с красным крестом в условиях окопной войны быстро покрывались грязью.

Японская армия строилась на всеобщей воинской повинности. Основную массу пехоты составляли не самураи с кодексом чести, а вчерашние нищие крестьяне из глухих провинций. Для малограмотного японского землепашца тонкости европейского международного права были пустым звуком. В суматохе боя он стрелял во всё, что носило чужую форму, не вглядываясь в нашивки.

Война в Маньчжурии отличалась невиданной до того плотностью огня и чудовищными потерями. После того как рота теряла половину состава, у солдат сдавали нервы. В японской армии хватало людей с искалеченной психикой, которые в состоянии аффекта или из мести были готовы добивать раненых и стрелять в тех, кто пытается их вытащить.

Как и в любой армии, на передовой всё решал конкретный командир. Элитные гвардейские части под командованием офицеров, учившихся в Европе, могли остановить огонь, завидев санитаров. Но в резервных бригадах или подразделениях, измотанных долгими боями, полевые командиры часто закрывали глаза на жестокость своих солдат. Были случаи, когда японские офицеры намеренно приказывали снайперам выбивать русских врачей и санитаров, чтобы подорвать боевой дух противника и лишить раненых помощи.

* * *

Со стороны плотики — обыкновенный хлам, какого по Ляохэ плыло без счёта, но внутри каждого чернело пустое гнездо. Туда ляжет заряд, затем его замаскируют.

Воздвиженский занимался взрывчаткой.

Я заходил поглядеть, как у них идёт. Шло, в общем, неплохо. Они брали подрывные пироксилиновые шашки, складывали в плотную холщовую обмотку, обвязывали, обмазывали густой колесной мазью, чтоб вода не добралась, и получался ком пуда на два с лишним, тяжёлый, как чугунная гиря. Воздвиженский с трудом поднял один такой и остался доволен.

— Проломит, — сказал он. — Если ткнётся куда надо, проломит наверняка.

Из снарядной ударной трубки он вынул боёк с капсюлем, приладил к заряду, а спереди насадил решётку из тонких реек. Рейки торчали вперёд, в стороны, на пол-аршина дальше самого кома, и от них шла проволочка к чеке. Плот несёт бортом, усы первыми тычутся в железо, гнутся, дёргают проволоку, та выдёргивает чеку, боёк срывается и накалывает капсюль. Капсюль поджигает пироксилин. Простая механика, грубая, но в этом и достоинство. Чем меньше в такой штуке хитрых частей, тем меньше поводов ей отказать.

— Один боком пройдёт, другой в камыше застрянет, — говорил Воздвиженский, прилаживая усы к третьему заряду. — А пятый, глядишь, носом в борт. Хоть один из пяти. Больше не прошу.

— А если все мимо?

— Значит, не повезло, что сказать. Но очень жаль будет, если эти красавцы промахнутся.

Он театральным жестом показал на готовые заряды. Тёмные, мрачные, оплетённые верёвкой. От каждого торчала растопырка реек. Со стороны не разберёшь, что это и для чего, какой-то мусор, выловленный из реки, даже без маскировки камышом.

— Только вот что меня грызёт, — тихо сказал Воздвиженский. — Усы. На воде их водой и зальёт, чека разбухнет. Дерево есть дерево. Намокнет, и боёк не сорвётся.

— Так смажьте салом и чеку.

— Смазал уже всем чем можно. — Он вздохнул. — А всё одно не поручусь. Вода есть вода. Не угадаешь, на что она способна.

Ну, пусть сам разбирается. Артиллерийское и подрывное дело — его вотчина.

А моя — медицинская. Много что надо сделать, и первым на повестке стоял пенициллин.

У меня лежали раненые. Те, кого я вытащил в ту ночь, после штыковой и обстрела. Пахомов с зашитой кишкой, казак Лагута с дырой в бедре, ещё двое. И каждый из них держался лишь до того часа, когда под повязкой начнёт собираться гной. А он может начать. Тут не Петербург. Тут грязь, солончак. Рана может нагноиться сама собой, что с ней не делай.

С Лагутой это, возможно, уже начиналось. Я снял с его бедра повязку поглядеть и не обрадовался. Рану я оставил открытой, как и положено, затампонировал марлей с йодом, и пока она держалась чистой. Но края припухли, покраснели, и кожа вокруг стала горячее, чем надо. Казак морщился, когда я нажимал рядом с раной. Пока ничего страшного, обычное воспаление, такое идёт почти у всех. Но я знал, во что оно может перерасти. Сначала под марлей собирается гной, желтоватый, потом серый, потом зеленоватый и зловонный. А дальше по бедру вверх ползёт краснота. Человек начинает гореть, и спасти его можно уже только ножом, отняв ногу выше колена. А то и не спасти.

— Жжёт? — спросил я.

— Дёргает, ваше благородие.

— Терпи. Перевяжу.

Я сменил тампон, присыпал, замотал заново. Больше пока сделать было нечего. Зеленку я на такое тратить не стал, её мало, но самое главное, она тут без толку. Нужно другое.

Мне нужен пенициллин. Его надо выращивать. Примерно так, как я это делал в Петербурге.

Но этому были препятствия. И главное из них — холод.

Плесень растёт в тепле. Не в жаре, а в умеренном, постоянном тепле,