Капралъ - Геннадий Борчанинов

— Берусь, — сказал я.

— Вот и славно, — премьер-майор впервые за весь разговор улыбнулся по-настоящему, искренне, и от этой добродушной улыбки сделалось ещё гаже, чем от всех его угроз и намёков.

Пока он грозился доношением и Тайной канцелярией, он был врагом, и с врагом всё понятно. А теперь мы с ним подельники.

— Далевский, гляжу, в тебе не ошибся. Толковый ты парень, Гусев, далеко пойдёшь, — добавил Рамзай.

Я не ответил.

Он перевязал папки бечёвкой, подвинул через стол ко мне. Лист с доношением убрал обратно в ящик, и что-то мне подсказывало, что ни в какую печку он не отправится, даже если я наведу идеальный порядок во всех бумагах. Надо избавляться как-то иначе.

— Тут с июля по октябрь, значит-с, нынче же забери, дальше осени заглядывать не станут, — сказал он. — Управишься, за следующим придёшь. И главное, тихо, про наш разговор никому не говори. Даже Иванычу. Особенно Иванычу.

Я взял папки, тяжёлые, разбухшие от вранья. Прижал к боку, точно мешок с краденым гусем.

— Всё, ступай, — сказал Рамзай и принялся тереть виски, будто меня уже тут и не было.

Гулкий пустой коридор местной ратуши встретил меня гробовым молчанием. За окном уже рассвело, пролетал мокрый снежок вперемешку с дождём, во дворе, у поленницы, кто-то шуршал метлой, и когда я проходил мимо, метла замолчала.

Профос Затевахин распрямился, посмотрел прямо на меня, задержал взгляд на папках под мышкой. Ничего не сказал, только улыбнулся и коротко кивнул, как знакомому. Пришлось кивнуть в ответ, хоть и я не был рад подобным знакомствам.

Стало ясно в этот же миг, что профос теперь знает, а если не знает, то хотя бы догадывается, потому что я вышел от премьер-майора не под конвоем, а с бумагами под мышкой. Что у нас с Рамзаем завелось общее дело.

А человеку, который спит и видит, как бы вернуть себе офицерский горжет, только это и надобно.

В то же утро я сказался больным, велел меня не беспокоить ни в коем случае, а сам принялся за батальонные ведомости. Корпеть над ними по ночам мне не хотелось, так что я взял запас перьев, чернил, чистой бумаги и принялся за работу, и очень скоро голова у меня заболела по-настоящему.

Тут бы и сам чёрт ногу сломил, в бумагах творился сущий бардак, и Рамзай не просто так называл своего писаря дураком. Так оно, похоже, и было, несмотря на то, что почерк у него был красивый. Писарь путал столбы и строчки, что-то зачёркивал и тут же писал сверху, дописывал сокращениями и непонятными аббревиатурами, и от попыток разобраться, где просто писарская ошибка, а где — улика для знающего человека, голова шла кругом.

Ещё и на душе от такого сотрудничества было мерзко, как будто бы я вляпался в дурно пахнущую субстанцию. И ведь в самом деле вляпался с этим доносом, двумя ногами в жир… Мысли сами собой переходили от ведомостей к доносу. Вариантов, кто его написал, было достаточно, в роте сотня человек, и далеко не со всеми я находился в хороших отношениях, особенно теперь, когда нашил золотые галуны.

Никого не бил, это само собой, хоть в карауле, хоть за нечищенное ружьё, разве что мог прописать шутливый подзатыльник кому-нибудь из молодых. На старослужащих я обычно даже голоса не повышал, разруливая всё спокойно и на словах.

И ведь даже принцип «кому выгодно» тут расследованию не поможет, потому что капрал я только по чину, а не по должности, и взамен меня капралом никого не назначат. Так что здесь сыграла исключительно личная неприязнь, и я не мог даже представить, кто из нашей роты способен на такую подлость. Мне попросту не хотелось верить, что люди, с которыми я стоял плечом к плечу под огнём неприятеля, могут отправить меня на жуткую смерть и пытки в подвалах Тайной канцелярии только потому, что я неприятен им как человек. Человек нраву буйного и непристойного, или как там было…

Не то чтоб я верил в людей. Я давным-давно в них разочаровался, и предательство даже самых близких вызовет скорее горькую усмешку, но лучше от этого всё равно не становилось.

Я попытался даже набросать список тех, кто мог бы желать мне смерти. Долго грыз кончик пера, закапал весь лист чернилами, но не смог написать даже одного имени. Дорогу я перешёл многим, но не настолько, чтобы за это убивать.

В итоге плюнул и принялся подбивать ведомости, так, чтобы комар носа не подточил. Подлог служебных документов, чтоб его.

Три дня я не покидал избы.

Хозяйке через Егорку передал, что занедужил животом, и чтоб меня не трогали, а сам обложился документацией и работал от зари до зари, прямо как в старые добрые времена, в авральном режиме, покуда цифры и буквы не начинали плясать перед глазами как чёрные мухи.

Раз в день ко мне стучался Егорка, приносил хлеба, каши в горшке, ещё чего-нибудь. Пытался докладывать последние новости, чем живёт капральство, но я слушал вполуха, пока ел кашу, и он больше новостями не докучал.

— Василь Петрович, может, дохтура тебе позвать? — обеспокоенно спрашивал он.

— Не надо дохтура, так отлежусь, — отвечал я, изображая больного.

— А чего пишешь-то?

— Письма, Егорка, — врал я, и эта ложь выходила легко.

Он уходил, а я думал, что врать своим выходит всё ловчее, и это явно не тот навык, которым следует гордиться.

Работа оказалась муторная, неприятная и тоскливая, как будто я голыми руками вычерпывал солдатский нужник. Требовалось сделать из этого дерьма конфетку, да такую, чтобы проверяющие проглотили её, не задумываясь. Главное, чтобы не попросили добавки.

Ведомость за отход читалась, как настоящий детектив. Вот тут две пушки бросили, потому что лошади пали от нехватки фуража, а фуража не хватало, потому что его разворовали ещё до взятия Мемеля. Вот тут списано пять пудов муки на роту, которая этой муки в глаза не видела. Вот тут солдат Акимов помер, не сказано, от чего, но я знал — он замёрз в одну из ночей во время отхода.

И мне предстояло всё это переписать набело. Так сказать, недуг позорный в подвиг определить.

Перо скрипело по бумаге, и под этот скрип позор превращался в славу. Брошенные в грязи пушки таким образом сгинули в бою, дескать, оставлены на позиции по