Капралъ - Геннадий Борчанинов

Получалось складно и правдоподобно, я даже и не подозревал, что у меня открылся такой талант. Слова ложились одно к одному, и ведомости из вороха перепачканных бумажек превращались в реляции, которые не стыдно и государыне подать. Читаешь, и аж дух захватывает от геройства и доблести бравых солдат первого батальона Троицкого пехотного полка.

На второй день пришло искушение.

Встало за левым плечом, тихо, спокойно, вкрадчиво. Я сидел над столбцами убыли и понял одну простую вещь. Батальонные ведомости целиком в моей власти.

Кто там будет проверять, сколько именно муки утрачено «под натиском гусар»? Никто. При всём желании не получится, гусары опись трофеев не дадут. Впиши я десять лишних четвертей, двадцать, никто и не разберёт. А это уже можно легко обратить в звонкую монету у любого маркитанта. Или сукно. Или вообще — фузею, «утопленную на переправе», продать из-под полы, а за хорошую фузею дают столько, сколько я честным трудом не зарабатываю.

Я ведь при всём своём послезнании беден, как церковная мышь. Хожу в обносках, галуны покупал втридорога, да и с новыми заботами расходов прибавилось, тогда как капральское жалованье — курам на смех. А тут… Такая возможность выпадает нечасто, и я вновь почувствовал проклятый азарт. Это золотое дно, это шанс подняться, деньги нужны даже нижним чинам, даже офицерам…

Я уже потянулся обмакнуть перо в чернила, как вдруг остановился.

Потому что стало ясно, что вот она — черта. Сейчас я вынужден прикрывать чужое воровство под угрозой смерти. Тут я по принуждению, мне выкрутили руки. А вот если впишу хоть одну лишнюю четверть муки для себя — всё, финиш. Никто не принуждал, всё сам, по своей воле, в здравом уме и твёрдой памяти.

А кроме того, каждая лишняя строчка — это ещё одна удавка на моей шее. Рамзай и так держит меня за яйца, а припиши я сверху ещё воровство, это будет ещё один крючок, на который я попался, как тот карась. Рамзай, скотина, умный, ворует чужими руками, как раз-таки моими. А если я буду мараться ещё сверх того, ему будет только сподручнее держать меня на крючке.

Так что перо я отложил, прошёлся по избе из угла в угол, подышал, посмотрел на образок в красном углу, и вписал ровно столько, сколько было велено. Свою мохнатую лапу в казну запускать не стал, там и без меня хватает желающих.

Гордиться тут, конечно, нечем. Но черту я себе провёл и через неё не переступил, и то ладно.

К исходу третьего дня первый батальон у меня был чист, как стёклышко, и я унёс толстенные папки обратно в ратушу, премьер-майору Рамзаю.

Он полистал, поверхностно, не вдаваясь в подробности, кое-где поводил пальцем по строчкам, и на его лошадином лице проступило нечто вроде удовольствия.

— Хорошо… Не соврал Далевский, толковый ты парень, — сказал он. — Ступай пока, завтра за следующей папкой придёшь, писарь тебе подготовит.

— Ваше высокоблагородие, — сказал я. — А с доношением что? Уговор был.

— Уговор в силе, — хмыкнул он. — Всему свой черёд, Василий Петрович, управишься с бумагами, там и поговорим. Ступай, говорю.

Ага, так и поверил. Из ратуши я вышел с ясным пониманием, что никакой печки для доношения не будет, покуда я жив и работаю на Рамзая. А как перестану быть ему полезен, тогда, может, печка и сыщется, но уже для меня самого.

Обратно я шёл и думал про второй батальон Троицкого пехотного полка.

Отступали мы все вместе, во втором батальоне творилось всё то же самое. Такой же бестолковый отход, потерянные обозы, пушки, умершие солдаты. Вся армия драпала одинаково, и воровали в ней одинаково, сверху донизу, от генерала и до последнего профоса. С одной только разницей, для первого батальона я хвосты подчистил, а вот бумаги второго батальона никто не трогал, на это я готов был поставить все свои деньги.

Потому что вторым батальоном командовал секунд-майор Морозкин.

Тот самый Морозкин, над которым втихую посмеивались за его доброту, мягкий и совестливый человек, который хлопотал за моё назначение, который во время эпидемии не уехал из полка, а остался со своими солдатами. Которого в батальоне уважали.

Не знаю, воровал ли он сам, скорее нет, не такой он человек, но батальон его драпал вместе со всеми, и убыль в бумагах та же самая, если не больше. А переписывать и подбивать под нужный результат некому.

И из того получалось, что когда проверяющие возьмутся за наши бумаги, Рамзай встретит их вылизанными до блеска ведомостями, где и комар носа не подточит, а Морозкин встретит как есть, и спросят не с Рамзая, а с Морозкина. С честного спросят.

Что самое поганое, помочь Морозкину я никак не мог. Чужой батальон, чужие бумаги, тут со своими-то разобраться. Да и как говорится, знают трое — знает и свинья, значит, всплывём все вместе, и я в том числе. Так что мне оставалось только сидеть и смотреть, как жулик выходит сухим из воды, а честный человек влипает на ровном месте.

Наш с Рамзаем союз работал только в одну сторону, это я видел ясно. Мою голову он сберёг только потому, что ему это выгодно, пока выгодно. А чужие головы премьер-майор наверняка считал лишь ступеньками.

Иваныч, само собой, почуял неладное первым.

На четвёртый день он подкараулил меня во дворе, когда я вышел глотнуть свежего воздуха, сходить до ветру и немного размять ноги.

— Как здоровьичко, Василий Петрович? — спросил он.

— Хвораю, Иваныч, животом маюсь, опять, вон, побежал, — неловко соврал я.

— Побежал, ага, — кивнул старик так, что я сразу понял — не поверил ни единому слову. — А бумаги тебе столько, значит, на подтирку, что целыми стопками таскаешь?

Я промолчал. Врать Иванычу не хотелось.

— От кого бумаги, Вась? — тихо спросил он.

— Не могу сказать, Тимофей Иваныч, — поморщился я.

— Не можешь али не хочешь? — допытывался он.

— Не могу, — сказал я. — И не выпытывай, не скажу. Тебе же спокойнее будет.

Он по-старчески пожевал губами, глядя куда-то в сторону.

— Гляди только, не вляпайся… — сказал он. — Ты парень умный. Умные далеко глядят, а под ноги смотреть забывают. Не влезь, куда