"Фантастика 2026-191". Компиляция. Книги 1-41 - Александр Фрост

И тело, которое всё это время лежало там, где его положили.

Он умер двенадцатого ноября тысяча сто восемьдесят седьмого года, тридцати четырёх лет, не приходя в сознание, и его похоронили, и кто-то стоял над этой могилой, и, вероятно, стоит до сих пор.

А в этот же час в круглой комнате в подклете дома на Соборной он открыл глаза и спросил, где он.

— Значит, там меня нет, — сказал он вслух.

Никто не ответил.

Он посмотрел на девятерых чародеев первой ступени, на магистра Забелу у стены, на меловой рисунок, который подновляли двадцать два раза за девять суток.

— Дементий Лукич.

— Слушаю.

— Он мне это сказал, — проговорил Ремизов. — Слово в слово. Три года назад, в саду, в Заречье. «Ты не вернёшься. Там тебя нет».

— Кто?

— Тот, кого вы привезли пятьдесят четыре года назад, — сказал Ремизов. — И он это знал, и не мог сказать, потому что на нём был зарок. И он сказал единственным способом, каким ему было можно: не про себя, а про меня.

Он встал со стула.

На этот раз его не повело.

— И я ему не поверил, — сказал он. — Я решил, что он сломан и говорит от отчаяния.

Он постоял.

— Он не был сломан, — сказал Ремизов. — Он был прав.

Он подошёл к стене и сел рядом с Забелой, на пол, потому что стоять больше не хотелось.

Они сидели молча.

— Что теперь? — спросил магистр.

— Не знаю.

— Обряд можно остановить.

— Знаю.

— Или довести.

Ремизов повернул голову.

— Михаил Тарасович. Скажите мне одну вещь, и скажите точно, потому что от этого зависит всё.

— Спрашивайте.

— Если довести — что будет со мной?

Забела ответил не сразу.

— Дементий Лукич говорит, что суть перейдёт, — сказал он. — И перейти ей будет некуда, потому что то, что там, не держит.

— И?

— И она рассеется, — сказал магистр. — Не сразу. По расчёту — в течение первых часов.

— То есть я умру.

— Вы умрёте там, — сказал Забела. — Через три с половиной года после того, как умерли там же.

Он потёр лицо.

— Я не могу этого выговорить складно, простите.

— Вы выговорили складно, — сказал Ремизов.

Он смотрел на меловой рисунок, который девять человек подновляли двадцать два раза.

— Дементий Лукич!

Старик обернулся.

— Сколько у меня времени на решение?

— Расчёт держится до двадцать третьего, — сказал чародей. — После двадцать третьего мы теряем отклик и заново соберёмся не раньше чем через год, а вероятнее — никогда, потому что казна второй раз шести тысяч восьмисот не даст.

— Значит, четверо суток.

— Четверо суток, — сказал Дементий Лукич.

Ремизов кивнул.

Он сидел у стены на полу, в подклете, на девятые сутки обряда, и думал, что за четыре года ни разу не решал ничего важнее и ни разу не имел так много времени.

Четверо суток.

По его прежним меркам это было непозволительно много.

Четверо суток он думал так, как думал всегда: на бумаге.

Он попросил ещё листов, и ему принесли целую стопу, и он расчертил первый на два столбца и сверху написал: «За» и «Против».

Он просидел над ним час и не написал ни строки, потому что понял, что столбцы не о том.

Тогда он взял чистый лист и написал сверху: «Что нужно проверить».

И под этим:

«Что я теряю, ежели остаюсь».

«Что я теряю, ежели иду».

Первый пункт он закрыл за четверть часа, и от этого стало нехорошо.

Он не терял ничего.

Там не было ни дома, ни жены, ни детей. Родители умерли — мать в позапрошлом по здешнему счёту, отца он не помнил. Сестра была, старшая, и они не виделись четыре года до его последнего дела и переписывались дважды в год.

Он не терял никого, кроме мёртвых.

Второй пункт занял три дня.

Второй пункт занял три дня, и все три дня он писал имена.

Он не собирался их писать. Он начал с того, что стал перечислять, что теряет, и первым написал «управу», а потом вычеркнул, потому что управу он сдал одиннадцатого числа и она уже была не его.

Тогда он стал писать имена.

Он писал их подряд, как приходили, и к концу первого дня их было двадцать девять.

К концу второго — сорок одно.

Там были все: Кулага, Гринька, Сазонов, Штоф, Степанида, Дуняша, Милава Ратмировна, наместник, княгиня Одинец. Там был Егор Лапоть и Митяй Кузьмин с Нижней пристани. Там был Азарий Львович и Сёмка Дудин, ставший крючником. Там был Опалев и Аграфена Сушкова. Там был Никишка Сиплый, чистивший трубу на Свечном взвозе, и Игнат Мохов с медным напёрстком в кармане.

Там был Прохор Меньшов, которого он никогда не видел живым.

Там был Кондратий Фомич Селиванов.

На третий день он перечитал этот список и обнаружил в нём странность.

Из сорока одного имени двадцать шесть он знал по делам, в которых кто-нибудь умер.

Он посидел над этим и понял, что это не странность, а устройство: он четыре года входил в чужую жизнь одним способом, и другого у него не было.

И что тем не менее это была жизнь.

Он взял чистый лист и написал одну строку — единственную, которую написал за эти три дня о самом себе.

«Я здесь никого не любил. Я здесь всех знаю».

Он посмотрел на неё.

Потом зачеркнул первую половину, потому что она была неправдой, и оставил вторую.

На одиннадцатые сутки, двадцать второго марта, к нему пустили Штофа.

Лекарь вошёл, посмотрел на него и сказал:

— Вы похудели на девять фунтов.

— Я одиннадцать дней сижу на стуле.

— Я вас не за этим пришёл мерить, — сказал Штоф.

Он сел на пол у стены, вытянув длинные ноги, и молчал минуты две.

— Забела мне рассказал, — сказал он наконец. — Он не должен был, и он рассказал, и я ему за это благодарен.

— Штоф.

— Не перебивайте, я готовился. — Лекарь поднял руку. — Я двадцать девять лет городской лекарь и всю жизнь занимаюсь одним: смотрю на человека и говорю, что с ним. И вот я вам скажу как лекарь, а не