Волкодав 2 - Аристарх Риддер
— Нет, сэр, ни в коем случае, — тут же ответил я. — Я более чем уверен, что мы очень быстро и качественно справимся с красной паникой и купируем её до статистически неважных значений. Я имел в виду другое.
— А что именно, мистер Фуллер?
— При всём уважении, сэр, я считаю, что введение сухого закона — огромная ошибка. Нас ждёт рост преступности, как обычной, так и организованной. Вся страна и Детройт вместе с ней буквально захлебнётся в подпольном виски, роме, джине, водке и прочих напитках. Благими намерениями выстлана дорога в ад, сэр. И вот в этот ад как раз и превратятся улицы наших городов. Полиция, а вместе с ней и федеральные агентства, будут гоняться за ублюдками на машинах, забитых алкоголем. Мы будем стрелять в них, они будут стрелять в нас. Автомобильные погони, случайные жертвы. Подпольные бары с танцовщицами, проститутками и наркоманами. Фокстрот, танцы — в общем, весело будет, сэр. Именно это я имел в виду. Не политику, а самый обыкновенный бандитизм. Всем будет не до политических активистов, провокаторов, коммунистов, социалистов. Да вообще не до чего.
— Это интересное мнение, мистер Фуллер. И я бы не сказал, что оно маргинально, такие голоса звучат в Вашингтоне. Но вы слишком пессимистичны. Я не думаю, что размах и масштаб проблемы будут именно такими.
— Буду рад ошибиться, сэр, — ответил я. — Но армия, Франция и Россия сделали меня реалистом. Вернее, даже скорее пессимистом. Так что я сразу готовлюсь к худшему.
— В чём-то разумный подход, мистер Фуллер. Тут вам не откажешь в логике, — ответил Гувер. — Кстати, о России. Скажите, по вашему мнению, насколько оправданы наши усилия по, как вы выразились, купированию красной паники? Я хочу услышать мнение человека, который держал коммунистов в перекрестье прицела. Что вы скажете?
— Я хочу сказать, сэр, что революция в России стала возможной исключительно из-за того, что там совпало несколько факторов. И общее состояние дел в стране и в народе, плюс импотенция власти. Без одного из этих двух ингредиентов никакой революции там бы не получилось. И здесь она невозможна. Так что очень скоро, тем более после рейдов, от этой красной паники не останется и следа.
В это время так же бесшумно появился помощник Гувера с двумя папками. Ага, значит очаровательная мисс Морган тоже у него на крючке.
С отсутсвующим видом Гувер прочитал содержимое папок а потом вернулся ко мне:
— Что ж, хорошо, мистер Фуллер. Сквер мы закончили. Перейдём к более насущным делам. Доложите по операции «Хэмтрамк».
* * *
Я доложил. Сухо, по тезисам, как готовил в поезде. «Гуверу только точность», и я был точен. Хронология: информация о ячейке, подготовка, рейд, задержание. Состав задержанных: тридцать шесть человек, из них тридцать два по списку Ковальского, четверо посторонних. Вещественные доказательства: шесть динамитных шашек, два детонатора, два заряженных револьвера, три ящика литературы. Статус: расследование продолжается, основная масса задержанных ожидает решения о депортации.
Гувер слушал. Не кивал, не перебивал, не записывал. Руки лежали на столе, сложенные одна на другую. Глаза не отрывались от моего лица. Я говорил минут семь или восемь, и за всё это время он не шевельнулся ни разу.
Когда я закончил, он помолчал. Три секунды, четыре. Потом открыл свою тонкую папку, перелистнул два листа и сказал:
— В вашем рапорте о задержанном Войцеховском вы пишете, что пострадавший не имел при себе оружия, не оказывал сопротивления и был ранен выстрелом, произведённым без предупреждения. Так?
Он не посмотрел в папку, когда говорил. Он посмотрел на меня. Папка была открыта для вида, а слова он помнил наизусть.
— Так, сэр, — сказал я.
— Рапорт офицера Грэнтэма утверждает обратное. Попытка сопротивления, вынужденное применение оружия.
Пауза. Тишина в кабинете была такая, что я слышал, как в коридоре стучит пишущая машинка.
— Я описал то, что видел, сэр, — сказал я, потому что отступать было некуда: рапорт уже лежал в этой папке, переиграть ничего не получилось бы, даже если бы я захотел. — Войцеховскому шестьдесят два года. Он стоял лицом к стене с поднятыми руками. Выстрел был произведён в плечо сзади.
Гувер смотрел на меня. Ни одобрения, ни осуждения. Как смотрит человек, который проверяет показание прибора и убеждается, что стрелка стоит там, где ожидалось.
— Хорошо, — сказал он и перевернул страницу. — Состав задержанных. Тридцать два человека из записной книжки Ковальского. Вы обратили внимание на что-нибудь в этом списке?
Вот оно. Тот самый вопрос, которого я ждал и опасался. Не потому что не знал ответа, а потому что вопрос был сформулирован так, что отвечать «нет» было нельзя. Гувер не спросил «расскажите про список». Он спросил «вы обратили внимание», а это означало, что он уже знал. Или знал, что я должен знать. Или проверял, достаточно ли я умён, чтобы заметить. Любой вариант означал одно: врать бессмысленно.
— Все тридцать два — квалифицированные специалисты, сэр, — сказал я. — Ни одного разнорабочего. Инструментальщики, модельщики, литейщики, старшие механики. Люди, которых заменить сложно.
Тишина. Гувер слушал. Не кивнул, не записал, не изменился в лице. Просто слушал, и в этом молчании я не мог разобрать ничего: ни удивления, ни подтверждения, ни проверки. Лицо библиотекаря, который выслушал название книги и решает, на какую полку её поставить.
— Ковальский, — сказал он через несколько секунд. — Где он сейчас?
— Исчез за два дня до рейда, сэр. Местонахождение неизвестно.
— Исчез, — повторил Гувер. Не спросил — повторил, как будто пробовал слово на вкус. — Или ушёл?
Пауза. Он ждал. И я понял, что это был не вопрос о Ковальском, а вопрос обо мне. Гувер хотел знать, понимаю ли я разницу. Исчез — жертва обстоятельств, испугался, убежал. Ушёл — выполнил задание и отступил. Между этими двумя словами лежала пропасть, и Гувер предлагал мне через неё перешагнуть.
— Судя по обстоятельствам, скорее ушёл, сэр, — сказал я, взвешивая каждое слово.
Гувер ничего не сказал. Перелистнул страницу, хотя я был уверен, что в его тонкой папке не осталось страниц, которые стоило листать.