Волкодав 2 - Аристарх Риддер

— Ford Motor Company, сэр. Завод в Хайленд-Парке. Уволился весной.

— Ford Motor Company, — повторил он. Тем же ровным голосом, без нажима, без паузы. И перешёл к следующему вопросу, как будто ответ не значил ровным счётом ничего. Но я заметил — или мне показалось, что заметил, потому что с Гувером невозможно было понять наверняка, — что пальцы его правой руки, лежавшие на папке, чуть сдвинулись. На миллиметр, не больше. Как будто хотел записать и удержался.

— Офицер Грэнтэм, который произвёл выстрел, — сказал Гувер. — Он не из Детройта.

— Нет, сэр. Полиция Дирборна. Придан к операции по запросу Баркера.

— Дирборн, — сказал Гувер. — Понятно.

И всё. Ни комментариев, ни выводов. Он закрыл папку, тонкую, в которой было, может быть, пять листов, а может быть, и три, но которая вместила всё, что ему было нужно. Я видел, что разговор окончен, хотя формального сигнала не было — просто что-то изменилось в воздухе, как меняется давление перед грозой, только наоборот: давление упало, напряжение ушло, и кабинет снова стал просто маленькой комнатой с чистым столом.

Гувер встал. Я тоже.

— Бюро ценит точность, агент Фуллер, — сказал он и протянул руку. Рукопожатие — такое же, как в начале: крепкое, сухое, ровно на полсекунды длиннее. — Вы написали хороший рапорт. Оба рапорта.

Оба. Я не спросил, какие именно, потому что и так знал: официальный и тот, неудобный, про Войцеховского. Гувер дал мне понять, что читал оба, запомнил оба и оценил оба. Что из этого следовало, я не понимал. Похвала? Предупреждение? Каталогизация? Интонация была одна и та же, и выудить из неё ответ не получилось бы при всём желании.

— Благодарю, сэр, — сказал я.

— Генеральный прокурор хотел бы видеть вас сегодня, — добавил Гувер, уже глядя не на меня, а на папку, которую убирал в ящик стола. — Мой помощник проводит. Генеральный прокурор ценит живые свидетельства.

Живые свидетельства. Лозунги, а не точность. Он не сказал этого, но я услышал.

Я кивнул, взял портфель и вышел.

Кабинет генерального прокурора Соединённых Штатов располагался этажом выше, и разница между этажами была такая, как если бы я переехал из мэрии в офис губернатора: тот же казённый дух, те же коридоры, но всё чуть шире, чуть выше, чуть дороже. На полу вместо линолеума, я с удивлением узнал что эта пакость тут шикорно используется, лежал ковёр, на стенах вместо голых панелей висели портреты в золочёных рамах.

Впрочем, дело было не в ковре и не в портретах. Дело было в воздухе. У Гувера на этаже было сухо и прохладно, окна в коридоре приоткрыты, несмотря на октябрь, и ни одного табачного облака, хотя всё здание от первого этажа до чердака провоняло дымом. Я не сразу понял почему, а потом дошло: воздух у Гувера был не для людей, а для картотеки. Сухость, вентиляция, никакой сырости, никакой плесени на карточках. Человек, который начинал в Библиотеке Конгресса, знал, как хранить бумагу, и заботился о ней, судя по всему, больше, чем о комфорте подчинённых. Здесь, у Палмера, всё было наоборот. Воздух стоял тяжёлый, неподвижный, пропитанный табаком, одеколоном и чем-то неуловимо цветочным. Окна закрыты, и закрыты, судя по всему, давно: запах Палмера въелся в этот кабинет, как въедается запах хозяина в старое кресло. У Гувера воздух обслуживал картотеку. Здесь воздух обслуживал хозяина, и в этой разнице, если уж на то пошло, было всё, что нужно знать об обоих.

Помощник открыл дверь, и я вошёл.

* * *

Александр Митчелл Палмер встал из-за стола, обошёл его, не дожидаясь, пока я подойду и пожал мне руку двумя ладонями. Обеими, с накрытием, с лёгким, но ощутимым сжатием. Такой прям типичный жест человека который хочет показаться доброжелательным

Палмер именно такой Лицо у него было открытое, приятное, из тех лиц, которые хорошо смотрятся на трибуне и на предвыборном плакате: крупные правильные черты, высокий лоб, подбородок, который внушает доверие ровно до тех пор, пока не начинаешь думать, что именно тебе собираются продать. Ему было сорок семь, но выглядел он моложе, и видно было, что это не случайность, а работа: ухоженная кожа, аккуратные усы, костюм сшит не по мерке клерка, а по мерке человека, который знает, что его будут фотографировать. Одеколон, тот самый, который я уловил в коридоре, шёл от него, и теперь, вблизи, стало понятно, что одеколон дорогой. Долларов пять за флакон, не меньше, а это дневная зарплата рабочего на Dodge Main.

— Агент Фуллер! — сказал он голосом, который заполнил кабинет так, как голос хорошего актёра заполняет зал. — Наконец-то. Я ждал вас. Садитесь, прошу.

— Я читал ваш рапорт, — сказал Палмер, откидываясь в кресле с видом человека, который вот-вот произнесёт тост на банкете. — Блестящая работа. Блестящая! Но рапорт это рапорт. он ляжет на дно очередного ящика в картотеке нашего замечательного начальника отдела общей разведки и всё.

а сейчас нужно совсем другое! Страна нужэдается в героях. И я вижу перед собой героя, на которого дважды напали и который выступил самым настоящим карающим мечом правосудия! Так что расскажите мне, агент. Своими словами. Как это было.

— Расскажите мне, агент. Своими словами. Как это было.

Своими словами? Ну хорошо. Тем более что у Гувера я тоже рассказывал «своими словами», и разница была только в том, какие слова от меня ждали. Гувер ждал точности: хронологию, имена, перекрёстные связи. Палмер ждал другого. Палмер ждал историю, которую можно пересказать газетчику, а газетчик — читателю, а читатель — соседу за ужином.

И я дал ему эту историю. Не с рейда — с самого начала. С бара.

— Первое нападение произошло ещё до операции, сэр, — сказал я. — Бар на Вудворд-авеню, вечер. Я находился в заведении, когда из проезжающего автомобиля в окно бросили динамитную шашку с бикфордовым шнуром.

— Динамитную шашку, — повторил Палмер. — В бар.

— Так точно, сэр. Я успел среагировать, вышел на улицу с оружием и открыл огонь по автомобилю. Двое нападавших убиты.

Палмер подался вперёд. До этого он слушал, откинувшись в кресле, с видом человека, который ждёт чего-то достойного внимания, и дождался. Глаза стали другие, живые.

— Динамитная шашка, — повторил он ещё раз, и я видел, как он примеряет слова: к