Оскоров в ЦРБ - Валерий Александрович Гуров
Старичок сбегал в машину и вернулся с путевым листом:
— Подпишите, пожалуйста? — он протянул документ начальнику.
Васёк пробежал по листу глазами, схмурил брови:
— Я же сказал не фиксировать выезд во Врачебную амбулаторию!
— Но это тридцать километров туда и столько же обратно. Как мне бензин списывать? — оправдывался водитель.
— Да мне похер, — главный врач даже не моргнул глазом.
Он смял документ и бросил его под ноги убирающей территорию блондинки в синем медицинском костюме. Та машинально смела его, не поднимая головы.
— Переписывай.
Пока водитель выводил буквы и цифры на новом путевом листе, Васёк осматривался по сторонам — искал, на ком бы ещё реализовать свою власть. Он медленно обводил двор внимательным строгим взглядом. Люди прятали глаза, находили «дела», лишь бы не попасть в «сферу внимания» главного врача — они были запуганы.
— А ты чего вылупился? Эй, ты. Да ты, паренёк, — обратился ко мне главный врач. Собственной персоной. Он говорил спокойно, как ни в чём не бывало — как будто так и должно обращаться к людям. — Ты чего отлыниваешь? Самый умный, что ли?
Он опять щёлкнул пальцами и, направив указательный палец на метёлки, стоящие у стены здания, продолжил:
— Метлу в зубы и к остальным, быстро.
Я сначала хотел просто дать ему в морду, но счёл это слишком вульгарным. В этой больнице я новичок, негоже создавать репутацию дебошира. Да и как это поможет? Васёк просто обозлится и выместит гнев на ни в чём не повинных девчатах, которые и без этого отгребают по полной. Выходит пораженческая тактика. Я не могу себе её позволить, но и соглашаться на такое унижение нельзя — я никогда не позволю к себе такого пренебрежительного отношения, как эти девочки. Не для того я столько учился и работал, чтобы сейчас мести улицу.
— Ммм, нет. Спасибо.
Я ответил вежливо, даже учтиво, уважительно наклонил голову. В голосе не было ни страха, ни злобы. Но этот ответ вывел Васька из себя.
— Да что ты себе позволяешь, щенок⁈ — прорычал главный врач. — Ты знаешь, кто я?
Я работал с этим человеком, я сталкивался с ним в конфликтах, я видел, как он относится к своим подчинённым. Знал ли я, с кем говорю? Абсолютно точно да, знал. Но моё знание сущности человека, находящегося передо мной, нельзя было озвучивать вслух. Необходимо было дать этой сущности проявиться самой.
Я спокойно и медленно повернул голову к фельдшеру и нарочито громко, я бы сказал — театрально, произнёс:
— Я знаю, кто этот добрый человек?
В глазах толстого фельдшера показался страх. Челюсть отвисла и задрожала. Он быстро закивал головой, словно его било током, и через дрожь прошептал:
— Это главный врач.
Главный врач, вот это да! В прошлой жизни я бы ни за что не поверил, что Васёк дослужится до главного врача — не доставало ему ни знаний, ни трудолюбия. Но если посмотреть на то, что я успел увидеть вокруг в этом мире, — всё становилось на свои места. У Васька были свои преимущества и сильные стороны: коммерческая жилка, конформизм и бешеная адаптивность, отсутствие моральных ограничений… Видимо, всё это стало иметь куда большее значение, чем профессионализм и работоспособность. По крайней мере, так это виделось мне сейчас, в этот конкретный момент.
— Фамилия! — прокричал он в гневе. На его лице играла улыбка — ему нравилось чувствовать страх, который исходил от фельдшеров рядом со мной.
— Оскоров Пётр Иванович, — тихим, спокойным голосом ответил я.
Главный врач приподнял брови. Всего на секунду дав слабину — он не ожидал отпора. Быстро взяв себя в руки, он сделал шаг вперёд, буравя меня пристальным взглядом.
— Отделение? — продолжил он моральное давление.
Я сделал два шага ему навстречу. Медленно, но уверенно. Взгляд прямо в глаза.
— Я врач-хирург.
Васёк не знал, что ему делать. Не знал, как надавить на меня. Его глаза бегали. Но это видел только я. Для остальных он всё ещё оставался опасной угрозой. И Васёк умело поддерживал этот образ:
— Это чей? — прогромыхал голос главного врача.
Ирина Леонидовна неожиданно возникла между нами, став громоотводом.
— Это мой. По отработке. Первая неделя работы, — спешно оправдывалась она.
— Ко мне в кабинет, немедленно! — заорал он ей в лицо, радостно переключив свой гнев на заведующую.
Её в кабинет. Не меня. Почему её?
Они спешно удалились, не обращая на меня внимания. Я остался один на один со своими мыслями. Вокруг меня, конечно, суетились люди. Но я был одинок — все отстранились, не желая быть свидетелями этого конфликта. Они осуждали меня за то, что посмел дать отпор. Осуждали за смелость и вольнодумство, за самоуважение. Или они осуждали меня за свою трусость?
Мне больше ничего не оставалось, как вернуться в свой кабинет — необходимо было отработать ещё два часа рабочего времени. Меня ждала рутинная работа: обычный, ничем не примечательный приём. Люди сменяли один другого — лица я не запоминал. Вот за окном появились проблески синего света — это завелась машина бригады скорой помощи и после характерного однократного завывания уехала прочь. Приём продолжался. Шаблонные вопросы, шаблонные действия. Опрос, осмотр, заключение, рекомендации.
Но я был не в кабинете, я прокручивал в голове весь этот день раз за разом, пытаясь сопоставить всё то, что увидел и узнал: моя смерть, Света, поликлиника, Васёк…
Пока эти мысли роились у меня в голове, я заполнял очередную амбулаторную карту. Входная дверь в очередной раз скрипнула. Я услышал: щёлк-щёлк-щёлк-щёлк. Очередной пациент попался нервный. Человек подошёл ко мне. Щёлк-щёлк-щёлк-щёлк. Без спросу сел на стул около меня. Щёлк-щёлк-щёлк-щёлк. Я не спешил — сначала допишу рекомендации.
— Старичок, ты зачем бумагу мараешь? — раздался знакомый голос. Щёлк-щёлк-щёлк-щёлк. Аболтусов. Я поднял голову и улыбнулся ему.
Вид у него был так себе. Правой рукой он щёлкал авторучку, левой постукивал по столу. Нижняя губа еле заметно подрагивала.
— Ты же понимаешь, что всё равно придётся приём в компьютер заносить?