Ковчег и царь - Клод Опусов Старший

Дальше я читал медленнее, потому что дальше писали уже плачи. Когда боги уходили из своих городов насовсем, цари оставались одни. У одних хватало сил держать город, у других — нет. Плач об Уре начинается с того, что его хозяйка покинула свой дом, и кончается тем, что в пустом доме гуляет ветер.

Я сидел над этой табличкой до утра и понял то, чего не понимал раньше. У нас не было царя не потому, что мы беднее народов. У нас не было царя потому, что нас держали иначе: Командование напрямую, посланник у дверей, ответ из-под покровов, Ковчег посреди стана. Царство — это то, что Ануннаки дают людям, когда сами отходят. Старейшины из Гаваа просили не человека. Они просили перевести нас на тот порядок, который держат для народов, от которых боги уже ушли.

Под утро я поднялся на холм и пересчитал огни. Пять. Отец в мои годы видел семь.

Самуил вернулся с высоты к полудню. Говорил он потом при нас — при отце, при мне и при троих старейшинах, — и я записывал за ним в тот же день. Как пришло к нему в ту ночь слово, я не знаю. Жребия не вынимали: наперсник был на отце, а отец ночевал в городе и ничего не складывал. Было слово, длиннее, чем бывает жребий, и я отмечаю только, что так было.

Слово было такое. Выслушай их. Отвергли они не тебя, а Меня: не хотят, чтобы Я царствовал над ними, — и так со дня Египта. Выслушай, только засвидетельствуй им, каково будет право царя.

Я слушал и узнавал свою ночную табличку. Меня отвергли — не гнев. Так говорит тот, кого отпускают со службы, и он соглашается уйти. Командование не держало нас силой и держать не стало. Оно велело только, чтобы мы знали, что берём.

Перед тем как Самуил вышел к народу, я сделал ещё одно, и это тоже моё. В Силоме, на плитах у края завесы, лежит свиток, который Господь диктовал у реки, и в нём есть строка о царе: когда поставите над собою царя, пусть не умножает себе ни коней, ни жён, ни серебра с золотом, и пусть напишет себе список этого закона и читает его во все дни. Строку я знал наизусть, но сходил в Силом — день туда, день назад — и списал её на черепок своей рукой. Черепок отдал Самуилу, когда он выходил.

Самуил прочёл, сунул черепок за пояс и сказал народу другое.

Он сказал им, что царь возьмёт: сыновей — к своим колесницам и в бегуны перед ними, в тысяченачальники и сотники, на свою жатву и в свои кузни; дочерей — к своим печам и мазям; лучшие поля и сады — своим слугам; лучших волов и ослов — на свои работы; десятую долю с посевов, с лоз и со стад — своим евнухам; и сами вы будете ему рабами. Закричите в тот день из-за царя, которого сами себе выбрали, — а Господь вам не ответит.

Я считал, пока он говорил. Девятнадцать вещей, которые царь возьмёт, и ни одной, которую даст. Коней среди них не было: в Израиле тогда коней не было ни у кого. А всё остальное я узнал: это было, почти слово в слово, то, что в табличках из Ура брали цари Шинара для домов своих богов и для себя, когда боги ушли. Самуил табличек из Ура не читал. Ему это сказали той ночью.

Почему он в тот день не прочёл мою строку, я понял через два года. Строка из свитка говорит царю, чего ему не делать. То, что прочёл Самуил, говорит народу, что с ним сделают. Он говорил не с царём. Царя ещё не было.

Народ слушать не стал: пусть будет царь, как у всех народов, — пусть судит нас и выходит перед нами на войну.

Самуил выслушал всё до конца и повторил их слова вслух на высоте, перед Господом, как они были сказаны, ничего не смягчив. Ответ был короток: выслушай и поставь им царя. Тогда он сказал мужам Израиля, чтобы шли по своим городам.

«Выслушай их» Самуилу было сказано за эти два дня трижды. Первый раз — позволение, второй — приказ засвидетельствовать, третий — конец спора. Если прочесть подряд, слышно, как Командование трижды отступает на шаг.

Черепок Самуил проносил за поясом до вечера, а вечером вернул мне. Я спросил, зачем он мне. Он сказал: пригодится.

За день до того, как Саул пришёл в Армафем, в сумерках, в ворота Самуилова двора постучали — ладонью, не кулаком. Отрок отворил. На дороге стоял человек в сером плаще, в пыли до колен, и спросил Самуила. Спросил по имени, а не видящего, как спрашивают все, кто поднимается снизу. Самуил вышел сам и в дом его не позвал. Человек сказал: «Завтра. Из Вениамина». Больше он не сказал ничего. Воды не попросил, на скамью у ворот не сел, а у нас всякий, кто пришёл с дороги, первым делом просит пить. Ушёл не вниз, к дороге, а вверх, тропой на гребень. Отрок полез на кровлю посмотреть, куда он денется, и не увидел никого. На гребне горел огонь поста, как во всякую ясную ночь.

Это я знаю от отрока, который отворял Самуилу ворота, — того самого, что шёл за ним со светильником в ночь, когда просили царя. Сам Самуил о том вечере со мной не заговаривал ни разу.

Самуил простоял в воротах, пока не стемнело совсем, и велел позвать повара. Сказал ему: завтра, когда будешь делить, бедро не режь — отложи и держи у себя. Для кого — не сказал. Назавтра повар так и сделал: отделил бедро целым, прикрыл листьями смоковницы от мух и поставил в холодок за жертвенником. Он решил, что ждут кого-нибудь из старейшин, и ошибся. Повара и отрока я спрашивал порознь, и вечер у них сошёлся.

В Армафеме теперь говорят, что сказано было больше: что Самуил помажет этого человека в начальники и тот спасёт народ от руки иноплеменников, потому что крик наш дошёл наверх. Отрок слышал два слова, и я пишу два. Что крик дошёл, не