Рождение Колосса - Денис Старый
— О, Великий Падишах! Мы полностью готовы к отбытию. И почти весь военный флот стянут к берегу, чтобы сопровождать своего великого правителя на морском пути в Константинополь, — пафосно и торжественно, согнувшись в три погибели, пропел евнух.
Визирь скрипнул зубами. Этот скопец был единственным его серьезным соперником за уши султана, и то, что он уводил «почти весь флот» ради личной охраны трусливого владыки, оголяя линии снабжения армии, граничило с государственной изменой.
Неожиданно прытко, совершенно забыв о подобающем величии, султан вскочил с расшитых золотом подушек. Он рванул к выходу с такой скоростью, словно бы шатер уже полыхал огнем, а великое тело Повелителя правоверных никто не удосужился вынести на руках. Шелковые полы его халата лишь мелькнули в дверном проеме.
Визирь остался в гордом, звенящем одиночестве.
Единственное, в чем он мог найти хоть какую-то радость в случившемся позоре, было то, что этот огромный шатер со всем немыслимо дорогим содержимым оставался ему. Не сказать, что личное походное снаряжение Великого визиря сильно уступало султанскому, но разница все же была ощутимой.
Приятным дополнением стали и те три наложницы, которые чем-то провинились перед падишахом и были брошены здесь за ненадобностью. Молодые славянские женщины, взятые в плен где-то на приграничье, испуганно жались в дальнем углу шатра. Они, безусловно, будут радовать глаз старому сановнику. И, быть может, не только глаз — крепкое здоровье пока еще позволяло ему такие вольности.
Но все это казалось попыткой найти крупицу чистого жемчуга в огромной, зловонной яме дерьма. Это было равносильно тому, чтобы любоваться навозной мухой или копошащимся белым опарышем, утешая себя философской мыслью, что они — тоже божьи твари. Пусть копошатся в своей грязи, но человеку, облеченному властью над империей, там точно не место. Нельзя найти в плохом хорошее.
Однако визирь не был из тех слабовольных людей, которые в трудный час опускают руки и предаются жалкой меланхолии, ничего не делая. Он привык работать как вол. Даже в самой, казалось бы, безвыходной ситуации он не смотрел на пугающий ворох проблем целиком, а методично, одну за другой, начинал их распутывать. Главное — делать дело, а там, глядишь, и Аллах поможет усердному, и всё сложится так, как нужно для победы.
Сама ставка визиря пока находилась в Очакове. И не только потому, что за толстыми стенами обновленной цитадели было безопаснее. Главной причиной было то, что здесь французские и османские инженеры изрядно усилили береговую инфраструктуру, наладив глубоководные пирсы для бесперебойной приемки тяжелых транспортов. Некоторое время визирю жизненно необходимо лично следить за тем, чтобы порох, ядра и провиант сгружались вовремя. Ему приходилось лично стоять над душой у флотских командиров, от которых теперь зависел весь исход южной кампании.
Как известно, без крепкого пинка под зад мало кто хочет надрываться на казенной службе. То же самое касалось и османских капитанов. Если не давать им расхолаживаться и заставить портовые службы работать слаженно, как единый механизм, можно было ускорить оборачиваемость судов по морю буквально в два раза.
Для этого Великий визирь проводил личные беседы в казематах крепости едва ли не с каждым реисом торгового или военного корабля. В одной руке он держал тяжелый кошель с золотом, обещая капитану настоящие золотые горы за исправную и быструю доставку. В другой — незримо поигрывал шелковым шнурком палача, напоминая о цене за опоздание.
Пробыв в суете очаковского порта еще четыре дня и удостоверившись, что конвои пошли ритмично, визирь прислушался к своему телу. Раненая рука беспокоила все меньше, сукровица больше не сочилась сквозь бинты. Посчитав, что теперь его личное присутствие необходимо там, где решается судьба империи, Великий визирь приказал седлать коней и с сильным конвоем сипахов отправился прямиком к Перекопу.
Здесь, у горловины Крыма, вовсю кипела адская, изматывающая работа. Десятки тысяч воинов, согнанных со всех концов империи, словно муравьи, вгрызались в сухую таврическую землю. Даже надменных гордецов-степняков, презиравших любой труд, кроме воинского, свистом плетей и угрозой ятагана заставили встать на лопату. Только янычары исполняли роль надсмотрщиков. Да и это было уже принуждением для таких вот гвардейцев.
Все безостановочно копали глубокие траншеи, возводили реданы и люнеты, готовя одновременно и глубоко эшелонированную оборону, и разветвленную сеть подходов к мощной — восьмикилометровой оборонительной линии Перекопа.
Земляные работы велись настолько масштабные, что их можно было бы сравнить разве что с теми грандиозными сапами, которые османская армия тянула к стенам Вены в тысяча шестьсот восемьдесят третьем году. Или нет, если присмотреться к изрытой до неузнаваемости степи, здесь, возле Перекопа — как бы это ни звучало словно горький каламбур, — копали намного больше и яростнее.
Но не только на оборонительно-осадными сооружениями собирались турки воевать. Появился у них свой гений, может и не один.
— Вы уже знаете, паши и аги, по донесениям, что русские начали применять некие воздушные бомбы, сыплющие картечь прямо на головы защитникам крепостей. Так пал Азов. Как спастись от них в открытом поле? Я вижу выход только в одном, — голос Искандера Челеби, надзиравшего за фортификацией, звучал сухо и скрипуче, перекрывая гул тысячеголосой стройки. — Нам нужны большие, тяжелые щиты из бревен и сырых шкур. Они будут крепиться шарнирами над траншеями. Как только наблюдатели заметят, что в воздух взлетают вражеские гранаты, тут же должны срабатывать механизмы противовесов! Или же специально обученные люди должны резко натягивать канаты, роняя бревна-щиты, под которыми в траншеях смогут укрыться от осколков наши воины!
Все эти спасительные инженерные новшества, которые сейчас молча выслушивал прибывший в ставку Великий визирь, предлагал именно он — Искандер «Мюхендис» Челеби, которого в войсках за глаза уже прозвали Пороховой Искандер. На самом же деле звали его Искандер-паша Ал-Барут.
Босниец по происхождению, он, как и многие, в малолетнем возрасте был изъят у христианских родителей по налогу «девширме». Первоначально его обучали в корпусе янычар, готовя из него безжалостную машину для убийств. Но к строевой службе он оказался не слишком годен.
В какой-то момент юноша стал сильно прихрамывать. То была мутная, некрасивая история: в казармах Искандер сцепился с более сильными рекрутами, и ему жестоко сломали ногу. Чтобы избежать позора, он никому не признался, перетерпел боль, но кость срослась криво и неудачно. На повторную операцию, которую недавно, с показной бравадой, предлагал один заезжий французский хирург,